ормоша и подбрасывая за руку свою легкую даму;
становился перед нею, не теряя такта, на колени, вскакивал, снова несся,
глядел ей с удалью в ее голубиные глазки, отрывался и, ловя на лету ее руки,
увлекал ее снова и, наконец, опустившись на колено, перенес через свою
голову ее руку, раболепно поцеловал концы ее пальцев и, не поворачиваясь к
дамам спиною, задом отошел на свое место.
Зальца трещала от рукоплесканий, и переконфуженная Маня не знала, куда
ей смотреть и куда ей деваться, После такого танцора нелегко было пуститься
в мазурку даже и в этом приятельском, фамильном кружке, и Истомин начал
надеяться, что авось-либо его никто не выберет.
Но... в ряду дам шел тихий смех, шепот и подергивание.
- Aber das muss; nichts zu machen, das tnuss, das muss, (Но так должно;
ничего не поделаешь, так надо, так надо (нем.).) - повторяла стоявшая у
женского фланга дочь пастора, и вот величественная Берта Ивановна,
расправляя нарочно долго юбку своего платья, медленно отделилась от стула и
стала застенчиво, но с королевской осанкой.
- Das muss! das muss! - настойчиво кричали ей сквозь веселый смех со
всех сторон женщины.
Берта Ивановна засмеялась и, закусив нижнюю губку, тронулась
королевской поступью к Истомину. Они подали друг другу руки и стали на
место.
Ида Ивановна смотрела на них молча и серьезно: в это время Ида Ивановна
смеялась. Нет, в самом деле, удивительная девушка была эта Ида Ивановна! При
своей великой внешней скромности она страсть как любила пошалить, слегка
подтрунить над кем-нибудь, на чей-нибудь счет незлобно позабавиться; и умела
она сшалить так, что это почти было незаметно; и умела она досыта насмеяться
так, что не только мускулы ее лица, а даже самые глаза оставались совершенно
спокойными. Надо было очень хорошо знать эти глаза, чтобы по легкому, едва
заметному изменению их блеска догадаться, что Ида Ивановна хохочет во всю
свою глубоко спрятанную душу.
В эту минуту ей хотелось посмеяться разом над mаdame (Мадам (франц.).)
Шульц и над Истоминым, и она оставила их постоять на виду до тех пор, пока
мешавшаяся Берта Ивановна раскраснелась до non plus ultra (Дальше идти
некуда (лат.)) и, наконец, крикнула:
- Да ты по крайней мере играй же, Ида!
- Играйте, Иденька! - проговорили на женской стороне.
- Spielen Sie doch, Ida, (Играйте же, Ида (нем.)) - одновременно
крикнули ей с некоторою строгостию зять и Софья Карловна.
- Я не знаю, какую они хотят мазурку?
Берта Ивановна назвала очень лянгзамную мазурку; Ида заиграла ее уж
совсем langsam (Медленно (нем.)).
Это собственно и было, впрочем, нужно. Держась редкого, медленного
темпа музыки, Истомин без всякого мазурного ухарства начал словно
репрезентовать под музыку свою прекрасную королеву, словно говорил: а
нуте-ка - каковы мы вот так? а нуте-ка посмотрите нас еще вот этак? да еще
вот этак?
Никто им, этим красавцам, не хлопал; но все на них смотрели с
удовольствием.
- Красивая пара! прелесть какая красивая! - опять шептали о них
потихоньку.
Берта Ивановна с Истоминым должно быть это слышали, а если не слышали,
так чувствовали. Берта Ивановна не гнула головы набок, как француженка, и не
подлетала боком, как полька, а плыла себе хорошей лебедью и давала самый
красивый изгиб своей лебяжьей шее. Ида тоже любовалась се
становился перед нею, не теряя такта, на колени, вскакивал, снова несся,
глядел ей с удалью в ее голубиные глазки, отрывался и, ловя на лету ее руки,
увлекал ее снова и, наконец, опустившись на колено, перенес через свою
голову ее руку, раболепно поцеловал концы ее пальцев и, не поворачиваясь к
дамам спиною, задом отошел на свое место.
Зальца трещала от рукоплесканий, и переконфуженная Маня не знала, куда
ей смотреть и куда ей деваться, После такого танцора нелегко было пуститься
в мазурку даже и в этом приятельском, фамильном кружке, и Истомин начал
надеяться, что авось-либо его никто не выберет.
Но... в ряду дам шел тихий смех, шепот и подергивание.
- Aber das muss; nichts zu machen, das tnuss, das muss, (Но так должно;
ничего не поделаешь, так надо, так надо (нем.).) - повторяла стоявшая у
женского фланга дочь пастора, и вот величественная Берта Ивановна,
расправляя нарочно долго юбку своего платья, медленно отделилась от стула и
стала застенчиво, но с королевской осанкой.
- Das muss! das muss! - настойчиво кричали ей сквозь веселый смех со
всех сторон женщины.
Берта Ивановна засмеялась и, закусив нижнюю губку, тронулась
королевской поступью к Истомину. Они подали друг другу руки и стали на
место.
Ида Ивановна смотрела на них молча и серьезно: в это время Ида Ивановна
смеялась. Нет, в самом деле, удивительная девушка была эта Ида Ивановна! При
своей великой внешней скромности она страсть как любила пошалить, слегка
подтрунить над кем-нибудь, на чей-нибудь счет незлобно позабавиться; и умела
она сшалить так, что это почти было незаметно; и умела она досыта насмеяться
так, что не только мускулы ее лица, а даже самые глаза оставались совершенно
спокойными. Надо было очень хорошо знать эти глаза, чтобы по легкому, едва
заметному изменению их блеска догадаться, что Ида Ивановна хохочет во всю
свою глубоко спрятанную душу.
В эту минуту ей хотелось посмеяться разом над mаdame (Мадам (франц.).)
Шульц и над Истоминым, и она оставила их постоять на виду до тех пор, пока
мешавшаяся Берта Ивановна раскраснелась до non plus ultra (Дальше идти
некуда (лат.)) и, наконец, крикнула:
- Да ты по крайней мере играй же, Ида!
- Играйте, Иденька! - проговорили на женской стороне.
- Spielen Sie doch, Ida, (Играйте же, Ида (нем.)) - одновременно
крикнули ей с некоторою строгостию зять и Софья Карловна.
- Я не знаю, какую они хотят мазурку?
Берта Ивановна назвала очень лянгзамную мазурку; Ида заиграла ее уж
совсем langsam (Медленно (нем.)).
Это собственно и было, впрочем, нужно. Держась редкого, медленного
темпа музыки, Истомин без всякого мазурного ухарства начал словно
репрезентовать под музыку свою прекрасную королеву, словно говорил: а
нуте-ка - каковы мы вот так? а нуте-ка посмотрите нас еще вот этак? да еще
вот этак?
Никто им, этим красавцам, не хлопал; но все на них смотрели с
удовольствием.
- Красивая пара! прелесть какая красивая! - опять шептали о них
потихоньку.
Берта Ивановна с Истоминым должно быть это слышали, а если не слышали,
так чувствовали. Берта Ивановна не гнула головы набок, как француженка, и не
подлетала боком, как полька, а плыла себе хорошей лебедью и давала самый
красивый изгиб своей лебяжьей шее. Ида тоже любовалась се