акое вдруг сделалось? Какая муха вас укусила? - спросил
я, взяв за руку Истомина, на лице которого я уже давно привык читать все его
душевные движения.
- Так... не по себе, - отвечал он нехотя.
- Пульс неровный и частый, - пошутил я, держа его за руку.
- Какой уж, однако, в самом деле, колбасник этот Шульц; терпеть я его
не могу в некоторые минуты! - проговорил, нервно кусая ногти, Истомин.
Пунцовые губы его тихо вздрагивали под черными усами и говорили мне,
что в беспокойной крови его еще горит влажный поцелуй Берты Ивановны. Если
бы пастор Абель вздумал в это время что-нибудь заговорить на тему: "не
пожелай жены искреннего твоего", то Роман Прокофьич, я думаю, едва ли был бы
в состоянии увлечься этой проповедью.
У маленького столика, перед соленой закуской, поданной к водке за
минуту до ужина, Шульц опять было начал шутить с Истоминым.
- Нет, батюшка мой, на дуэль! и слушать ничего не хочу; на дуэль!
Помилуйте, совсем сбил бабу с толку: и по-русски плясать пошла и сама его
выбирает себе. Нет-с, мы с тобой, родной мой, без дуэли не кончим!
- Кончите, - сухо ответил Истомин и отошел к большому столу.
Он упорно промолчал все время за ужином, ел очень мало и почти ничего
не пил. От угощений Шульца он отделывался нетерпеливо и решительно: - Не
хочу и не буду пить.
- В пользу детских приютов! - упрашивал Шульц.
- Довольно повторяться; все это совершенно напрасно будете говорить, -
отвечал он хлебосольному Шульцу.
Как все женские любимцы, Истомин был очень капризен, и чем более за ним
ухаживали, чем более его умасливали, тем он обыкновенно становился хуже. Его
нужно было не раздражать и не гладить по головке, а оставлять самому себе,
пока он уходится в совершенном покое.
Практический Шульц или не знал этой струнки в Истомине, или
поддерживавшееся понемножечку целый день слегка праздничное состояние головы
Фридриха Фридриховича делало его несколько бестактным. Чем Истомин более
ершился, тем внимательнее и любезнее становился к нему Фридрих Фридрихович.
Знакомство с знаменитостями было у Фридриха Фридриховича действительно его
ахиллесовою пятою. Эта слабость заставляла его делать из Истомина
известность столь крупную, какою он в самом деле не был, - льстить ему и
поблажать его разнузданности, которую художник считал в себе страстностью.
Теперь эта слабость Шульца разжигала, в нем желание во что бы то ни стало
показать своим, что этот замечательный художник Истомин ему, Фридриху
Шульцу, приходится самый близкий друг и приятель. Если брать мерилом дружбы
деньги, что, может статься, будет и не совсем неосновательно, то если бы
Истомин попросил у Шульца взаймы на слово десять тысяч рублей, Шульц бы
только обрадовался возможности услужить ими своему другу; если бы у него на
этот случай не было в руках таких денег, то он достал бы их для друга со дна
моря. А какой ему Роман Прокофьич был друг? Да никакой!
О господи, господи! сколько удивительных коньков есть у странствующего
по лицу земли человечества! И чего ради все это бывает?! Чего ради вся эта
суета, давка и напраснейшая трата добрых и хороших сил на ветер, на призрак,
на мечтание! Сколько в самом деле есть разных этих генералов Джаксонов, и на
сколько ладов каждый человек умудряется умереть за своего Джаксона!
Роман Прокофьич был не худой человек в иных случаях, даже добры
я, взяв за руку Истомина, на лице которого я уже давно привык читать все его
душевные движения.
- Так... не по себе, - отвечал он нехотя.
- Пульс неровный и частый, - пошутил я, держа его за руку.
- Какой уж, однако, в самом деле, колбасник этот Шульц; терпеть я его
не могу в некоторые минуты! - проговорил, нервно кусая ногти, Истомин.
Пунцовые губы его тихо вздрагивали под черными усами и говорили мне,
что в беспокойной крови его еще горит влажный поцелуй Берты Ивановны. Если
бы пастор Абель вздумал в это время что-нибудь заговорить на тему: "не
пожелай жены искреннего твоего", то Роман Прокофьич, я думаю, едва ли был бы
в состоянии увлечься этой проповедью.
У маленького столика, перед соленой закуской, поданной к водке за
минуту до ужина, Шульц опять было начал шутить с Истоминым.
- Нет, батюшка мой, на дуэль! и слушать ничего не хочу; на дуэль!
Помилуйте, совсем сбил бабу с толку: и по-русски плясать пошла и сама его
выбирает себе. Нет-с, мы с тобой, родной мой, без дуэли не кончим!
- Кончите, - сухо ответил Истомин и отошел к большому столу.
Он упорно промолчал все время за ужином, ел очень мало и почти ничего
не пил. От угощений Шульца он отделывался нетерпеливо и решительно: - Не
хочу и не буду пить.
- В пользу детских приютов! - упрашивал Шульц.
- Довольно повторяться; все это совершенно напрасно будете говорить, -
отвечал он хлебосольному Шульцу.
Как все женские любимцы, Истомин был очень капризен, и чем более за ним
ухаживали, чем более его умасливали, тем он обыкновенно становился хуже. Его
нужно было не раздражать и не гладить по головке, а оставлять самому себе,
пока он уходится в совершенном покое.
Практический Шульц или не знал этой струнки в Истомине, или
поддерживавшееся понемножечку целый день слегка праздничное состояние головы
Фридриха Фридриховича делало его несколько бестактным. Чем Истомин более
ершился, тем внимательнее и любезнее становился к нему Фридрих Фридрихович.
Знакомство с знаменитостями было у Фридриха Фридриховича действительно его
ахиллесовою пятою. Эта слабость заставляла его делать из Истомина
известность столь крупную, какою он в самом деле не был, - льстить ему и
поблажать его разнузданности, которую художник считал в себе страстностью.
Теперь эта слабость Шульца разжигала, в нем желание во что бы то ни стало
показать своим, что этот замечательный художник Истомин ему, Фридриху
Шульцу, приходится самый близкий друг и приятель. Если брать мерилом дружбы
деньги, что, может статься, будет и не совсем неосновательно, то если бы
Истомин попросил у Шульца взаймы на слово десять тысяч рублей, Шульц бы
только обрадовался возможности услужить ими своему другу; если бы у него на
этот случай не было в руках таких денег, то он достал бы их для друга со дна
моря. А какой ему Роман Прокофьич был друг? Да никакой!
О господи, господи! сколько удивительных коньков есть у странствующего
по лицу земли человечества! И чего ради все это бывает?! Чего ради вся эта
суета, давка и напраснейшая трата добрых и хороших сил на ветер, на призрак,
на мечтание! Сколько в самом деле есть разных этих генералов Джаксонов, и на
сколько ладов каждый человек умудряется умереть за своего Джаксона!
Роман Прокофьич был не худой человек в иных случаях, даже добры