а
касаясь пола своими крохотными, вовсе не немецкими ножками. Бал Норков
заходил уже за полночь; где-то за стеною начал раздаваться стук посуды и
ложек, и солидные господа уже не раз посматривали на свои брегеты. Танцам
приходил конец; нужно было ужинать и после ужина расходиться, а сочные плечи
и добродетельно-пряные уста еще просили потанцевать.
- Oh! nur noch ein Mal! Nur noch ein einziges kleines Mal! (О! еще один
разочек! Один маленький, крошечный разочек!) - говорили, складываясь
сердечком, пряные губки.
Фридрих Фридрихович вступился за их спасенье; он дал солидным господам
по настоящей гаванской сигаре, попросил тещу повременить с ужином; усадил
Иду Ивановну за рояль и дал черноусому поляку поручение устроить
какую-нибудь мазурку похитрее.
- Пан Кошут! бондзь-ну пан ласков, зробь нам мазуречку... этакую... -
Шульц закусил губу и проговорил: - Этакую, чтоб кровь старая заговорила.
- Moge, moj pane, moge, (Могу, пане, могу (польск.).) - отвечал,
расшаркиваясь, пан Кошут и вдруг вошел в свою сферу.
Он попросил немножко в сторону одну из дочерей пастора и, переговорив с
нею, объявил оригинальную мазурку par confidence. (по доверенности
(франц.).) Условиями этой мазурки требовалось, чтобы дамы сели по одной
стене, а мужчины стали по другой, напротив дам, и чтобы дамы выбирали себе
кавалеров, доверяя имя своего избранного одной общей доверенной, которою и
взялась быть младшая дочь пастора. Каждый мужчина должен был угадать, какая
дама его выбрала, выйти и перед тою остановиться. Если же мужчина ошибался -
при чем обыкновенно начинался веселый хохот, - то плохой отгадчик, при общем
смехе, возвращался с носом на свое место и выходил следующий, и затем, когда
эта пара кончала, дама, избравшая прежнего кавалера, отосланного за
недогадливость за фронт, должна была сама встать, подать руку недогадливому
избраннику и танцевать с ним. Разумеется, при таких условиях, особенно с
незнакомыми почти дамами, мужчины беспрестанно ошибались, и при смене каждой
пары в зале Норков начинался самый веселый хохот. Наконец дошла очередь и до
Истомина. Он стал предпоследним, после него оставался только один дирижер
мазурки, сам черноусый Кошут. Истомин заметил давно, что все, подходившие к
Мане, отходили от нее ни с чем и что она сама никого не выбирала, и потому,
как только до него дошла очередь, он прямо разошелся к Мане, остановился
перед нею и поклонился.
Маня слегка покраснела и тихо сказала:
- Я вас не выбирала.
Все дружно засмеялись.
Истомин засмеялся так же искренно, как все те, кому он доставил это
удовольствие, и, махнув рукою, спешным шагом удалился к мужской стене.
На его место, разглаживая усы, выступал поляк.
- На ура иду! - сказал он, сталкиваясь с Истоминым и, остановись перед
Манею, щелкнул каблуками и поклонился а 1а Кшесиньский.
Ко всеобщему удивлению, Маня встала и подала ему свою ручонку.
Ида Ивановна заиграла. Поляк вежливо остановил ее и вкрадчивым голосом
сказал:
- Нельзя ли старую мазурку Хлопицкого?
Ида Ивановна покопалась в куче лежавших на фортепиано нот, достала
оттуда одну тетрадь, положила ее на пюпитр, и раздался Хлопицкий.
Поляк сжал ручку Мани, выпал левой ногою, топнул, и пошел, и пошел. Как
перышко, привязанное к легкой воланной пробке, мелькала возле него Маня.
Отчаянным мазуром летал он, т
касаясь пола своими крохотными, вовсе не немецкими ножками. Бал Норков
заходил уже за полночь; где-то за стеною начал раздаваться стук посуды и
ложек, и солидные господа уже не раз посматривали на свои брегеты. Танцам
приходил конец; нужно было ужинать и после ужина расходиться, а сочные плечи
и добродетельно-пряные уста еще просили потанцевать.
- Oh! nur noch ein Mal! Nur noch ein einziges kleines Mal! (О! еще один
разочек! Один маленький, крошечный разочек!) - говорили, складываясь
сердечком, пряные губки.
Фридрих Фридрихович вступился за их спасенье; он дал солидным господам
по настоящей гаванской сигаре, попросил тещу повременить с ужином; усадил
Иду Ивановну за рояль и дал черноусому поляку поручение устроить
какую-нибудь мазурку похитрее.
- Пан Кошут! бондзь-ну пан ласков, зробь нам мазуречку... этакую... -
Шульц закусил губу и проговорил: - Этакую, чтоб кровь старая заговорила.
- Moge, moj pane, moge, (Могу, пане, могу (польск.).) - отвечал,
расшаркиваясь, пан Кошут и вдруг вошел в свою сферу.
Он попросил немножко в сторону одну из дочерей пастора и, переговорив с
нею, объявил оригинальную мазурку par confidence. (по доверенности
(франц.).) Условиями этой мазурки требовалось, чтобы дамы сели по одной
стене, а мужчины стали по другой, напротив дам, и чтобы дамы выбирали себе
кавалеров, доверяя имя своего избранного одной общей доверенной, которою и
взялась быть младшая дочь пастора. Каждый мужчина должен был угадать, какая
дама его выбрала, выйти и перед тою остановиться. Если же мужчина ошибался -
при чем обыкновенно начинался веселый хохот, - то плохой отгадчик, при общем
смехе, возвращался с носом на свое место и выходил следующий, и затем, когда
эта пара кончала, дама, избравшая прежнего кавалера, отосланного за
недогадливость за фронт, должна была сама встать, подать руку недогадливому
избраннику и танцевать с ним. Разумеется, при таких условиях, особенно с
незнакомыми почти дамами, мужчины беспрестанно ошибались, и при смене каждой
пары в зале Норков начинался самый веселый хохот. Наконец дошла очередь и до
Истомина. Он стал предпоследним, после него оставался только один дирижер
мазурки, сам черноусый Кошут. Истомин заметил давно, что все, подходившие к
Мане, отходили от нее ни с чем и что она сама никого не выбирала, и потому,
как только до него дошла очередь, он прямо разошелся к Мане, остановился
перед нею и поклонился.
Маня слегка покраснела и тихо сказала:
- Я вас не выбирала.
Все дружно засмеялись.
Истомин засмеялся так же искренно, как все те, кому он доставил это
удовольствие, и, махнув рукою, спешным шагом удалился к мужской стене.
На его место, разглаживая усы, выступал поляк.
- На ура иду! - сказал он, сталкиваясь с Истоминым и, остановись перед
Манею, щелкнул каблуками и поклонился а 1а Кшесиньский.
Ко всеобщему удивлению, Маня встала и подала ему свою ручонку.
Ида Ивановна заиграла. Поляк вежливо остановил ее и вкрадчивым голосом
сказал:
- Нельзя ли старую мазурку Хлопицкого?
Ида Ивановна покопалась в куче лежавших на фортепиано нот, достала
оттуда одну тетрадь, положила ее на пюпитр, и раздался Хлопицкий.
Поляк сжал ручку Мани, выпал левой ногою, топнул, и пошел, и пошел. Как
перышко, привязанное к легкой воланной пробке, мелькала возле него Маня.
Отчаянным мазуром летал он, т