мне? Вот вы! вы артист, вы художник! вы можете -
ви загт ман дизе? (Как это говорится? (нем.).).. творить! А мы, мы люди...
мы простой ремесленник. Мы совсем не одно... Я чувствую, как это, что есть
очень, что очень прекрасно; я все это могу очень прекрасно понимать... но я
шары на бильярды делать умею! Вот мое художество!
Истомин с неподдельным жаром, взял Вермана за обе руки и, привлекая его
к себе, сказал:
- Всякий, кто чувствует прекрасное, тот, либер гер Верман, художник и
истинный художник.
Истомин поцеловал старика и так крепко поцеловал его и обнял, что обе
крюковатые ножки Соважа приподнялись от пола, дрыгнули на воздухе и показали
свой подошвы.
Маничка смотрела на все это и (может быть, мне это показалось) смотрела
теперь именно тем самым взглядом, каким глядела из-за тмина и буквиц
истоминская русалка.
Сильно подгулявшие разошлись по домам гости Норков, и разошлись с тем,
чтобы вечером непременно сойтись здесь снова. Шульц хотел, чтобы мы все
провели вечер у него.
- У меня свободней, очень дольше побаловать будет можно, - убеждал он
тещу, говоря, что здесь у нее неловко беспокоить бабушку; но сама бабушка,
которой ближе всех касалась эта отговорка, решительно восстала против
перенесения Маниного праздника из материнского дома к зятю.
- Ну, так ко мне, господа, завтра зубы полоскать? - приглашал
неотступный Шульц.
- Это можете, - сказала ему с тихой улыбкой близко стоявшая Ида.
- Могу-с?
- Можете, а сегодня это очень странно, что вам за фантазия пришла
уводить к себе наших гостей!
- Ну да, да; у вас, Ида Ивановна, всегда все странно. У вас, -
продолжал, выходя, Шульц, - все это... цирлих-манирлих... все это на тонкой
деликатности; а у нас, знаете, все попросту, по-мужицки. Так? - спросил он,
ударив по плечу довольно крепко Истомина. Тот сильно вздрогнул н
рассердился, не знаю, за то ли, что Шульд так пошутил с ним, или за то, что
он сам вздрогнул.
Так окончился наш сытный завтрак, а в восемь часов вечера мы снова были
у Норков.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Несмотря на то, что семейство Норк, как я уже один раз сказал, жило
очень скромно и мне никогда не доводилось видеть у них почти никого
сторонних, но в этот вечер оказалось, что знакомство у них все-таки гораздо
обширнее, чем я предполагал. Кроме семейства пастора, который явился с женою
и двумя взрослыми дочерьми, набралось еще штук до восьми молодых немецких
дам и девиц. Мужчин, правда, было немного: всего три какие-то неизвестные
мне солидные господина, молодой помощник пастора, учитель из Анненшуле,
неизбежный на всяком земном пространстве поляк с черными висячими усами,
которого Шульц весьма фамильярно называл почему-то "паном Кошутом", и сын
булочника Шперлинга, свежий, веселый, белокурый немец, точно испеченный в
собственной булочной на домашних душистых сливках и розовом масле. Вечер шел
по-немецки. Солидные господа и пастор сели за карты, курили гамбургские
сигары и потягивали некрепкие пунши, а остальное все немилосердно плясало.
Плясал Шульц, плясала Ида Ивановна, плясала Софья Карловна, хотя и
отказывавшаяся и, наконец, даже вовсе не отказавшаяся от гросфатера,
который, при общих аплодисментах, протанцевала с зятем. Не танцевала
решительно только одна бабушка, которая не могла оставить своего кресла, но
и она сидел
ви загт ман дизе? (Как это говорится? (нем.).).. творить! А мы, мы люди...
мы простой ремесленник. Мы совсем не одно... Я чувствую, как это, что есть
очень, что очень прекрасно; я все это могу очень прекрасно понимать... но я
шары на бильярды делать умею! Вот мое художество!
Истомин с неподдельным жаром, взял Вермана за обе руки и, привлекая его
к себе, сказал:
- Всякий, кто чувствует прекрасное, тот, либер гер Верман, художник и
истинный художник.
Истомин поцеловал старика и так крепко поцеловал его и обнял, что обе
крюковатые ножки Соважа приподнялись от пола, дрыгнули на воздухе и показали
свой подошвы.
Маничка смотрела на все это и (может быть, мне это показалось) смотрела
теперь именно тем самым взглядом, каким глядела из-за тмина и буквиц
истоминская русалка.
Сильно подгулявшие разошлись по домам гости Норков, и разошлись с тем,
чтобы вечером непременно сойтись здесь снова. Шульц хотел, чтобы мы все
провели вечер у него.
- У меня свободней, очень дольше побаловать будет можно, - убеждал он
тещу, говоря, что здесь у нее неловко беспокоить бабушку; но сама бабушка,
которой ближе всех касалась эта отговорка, решительно восстала против
перенесения Маниного праздника из материнского дома к зятю.
- Ну, так ко мне, господа, завтра зубы полоскать? - приглашал
неотступный Шульц.
- Это можете, - сказала ему с тихой улыбкой близко стоявшая Ида.
- Могу-с?
- Можете, а сегодня это очень странно, что вам за фантазия пришла
уводить к себе наших гостей!
- Ну да, да; у вас, Ида Ивановна, всегда все странно. У вас, -
продолжал, выходя, Шульц, - все это... цирлих-манирлих... все это на тонкой
деликатности; а у нас, знаете, все попросту, по-мужицки. Так? - спросил он,
ударив по плечу довольно крепко Истомина. Тот сильно вздрогнул н
рассердился, не знаю, за то ли, что Шульд так пошутил с ним, или за то, что
он сам вздрогнул.
Так окончился наш сытный завтрак, а в восемь часов вечера мы снова были
у Норков.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Несмотря на то, что семейство Норк, как я уже один раз сказал, жило
очень скромно и мне никогда не доводилось видеть у них почти никого
сторонних, но в этот вечер оказалось, что знакомство у них все-таки гораздо
обширнее, чем я предполагал. Кроме семейства пастора, который явился с женою
и двумя взрослыми дочерьми, набралось еще штук до восьми молодых немецких
дам и девиц. Мужчин, правда, было немного: всего три какие-то неизвестные
мне солидные господина, молодой помощник пастора, учитель из Анненшуле,
неизбежный на всяком земном пространстве поляк с черными висячими усами,
которого Шульц весьма фамильярно называл почему-то "паном Кошутом", и сын
булочника Шперлинга, свежий, веселый, белокурый немец, точно испеченный в
собственной булочной на домашних душистых сливках и розовом масле. Вечер шел
по-немецки. Солидные господа и пастор сели за карты, курили гамбургские
сигары и потягивали некрепкие пунши, а остальное все немилосердно плясало.
Плясал Шульц, плясала Ида Ивановна, плясала Софья Карловна, хотя и
отказывавшаяся и, наконец, даже вовсе не отказавшаяся от гросфатера,
который, при общих аплодисментах, протанцевала с зятем. Не танцевала
решительно только одна бабушка, которая не могла оставить своего кресла, но
и она сидел