а весь вечер и любовалась молодыми. На счастье ее, действительно
было чем любоваться. Известное дело, что если не гнаться за легкостью
построения рук и ног да не требовать от каждого лица особого выражения, то
едва ли где-нибудь в Петербурге можно набрать столько свеженьких лиц, белых
плеч и хороших бюстов, сколько увидишь их, находясь между добродетельнейшими
васильевскими островитянками немецкого происхождения. Разгоревшись от
кадрилей и вальсов, пышные гостьи Норков были точно розы: одна другой краше,
одна другой свежее, и все их сочные бюсты и все их добродетельные уста
говорили в одно слово:
- Oh! Wir mochten noch ein bischen tanzen! (О, мы хотим еще танцевать!)
Но лучше всех, эффектней всех и всех соблазнительней на этом празднике
все-таки была дочь хозяйки, Берта Ивановна Шульц, и за то ей чаще всех
доставался и самый лучший кавалер, Роман Прокофьич Истомин. Как только Роман
Прокофьич первый раз ангажировал Берту Ивановну на тур вальса и роскошная
немка встала и положила свою белую, далеко открытую матовую руку на плечо
славянского богатыря-молодца, в комнате даже все тихо ахнуло и зашептало:
- Ein hubsches Parchen! (Красивая пара!) Nu da ist Mal ein Parchen! Ein
bessers Paar kanns nicht! (Вот так пара! Лучше этой пары уж быть не может!)
Один из солидных гостей, стоя на этот случай у дверей залы, забыл, где
он и с кем он говорит и, изогнувшись сладострастным сатиром, таинственно
шептал на ухо Шульцу:
- Вот бы, я говорю, этой даме какого мужа-то надо.
- И я то же самое думаю, - отвечал спокойно Фридрих Фридрихович и с
невозмутимой уверенностью в своем превосходстве продолжал любоваться могучим
Истоминым, поворачивающим на своей руке вальяжную и, как лебедь, красивую
Берту Ивановну.
Чуть только эта пара окончила второй круг и Истомин, остановившись у
кресла Берты Ивановны, низко ей поклонился, все, словно по сигналу,
захлопали им в ладоши и усерднее всех других хлопал сам пробиравшийся к жене
Фридрих Фридрихович.
- О вы! - говорил он, улыбаясь и грозя пальцем стоявшему возле Берты
Ивановны Истомину. - Нет, уж вы меня извините, я с вами мою жену на
необитаемый остров ни за что не отпущу.
Берта Ивановна вспыхнула. Истомину тоже эта выходка не понравилась.
- Отчего же это? - отвечал он с недовольной гримасой Шульцу.
- Отчего? Ну, батюшка, не хитрите, мы вас не сегодня знаем! Нет,
Бертинька, нет, мой друг, как ты хочешь, а я тебя с ним на необитаемый
остров не отпущу. - Фридрих! - произнесла, краснея и качая с упреком
головкой; Берта Ивановна, которую все это конфузило, но в то же время,
однако, было в свою очередь и довольно приятно. . . - Ну, ну, ну, мамушка,
пущу уж, пущу, - отвечал Фридрих Фридрихович, целуя женину руку и отходя
затем под руку с тещей в сторонку для каких-то хозяйственных совещаний.
Всех незаметнее на этом танцевальном вечере были Ида Ивановна и Маня.
Ида Ивановна танцевала много и с чисто немецким упоением, но все-таки она
была совершенно незаметна, а Мани совсем даже было и не видно. Истомин, как
вежливый кавалер, пригласил на одну кадриль и один вальс Иду Ивановну и
потом ангажировал на следующий вальс Маню. Миниатюрная Маня рядом с
Истоминым смотрела совсем ребенком. Крошечной, грациозной пташечкой она
носилась возле сильной фигуры Истомина, совсем лежа на его руке и едв
было чем любоваться. Известное дело, что если не гнаться за легкостью
построения рук и ног да не требовать от каждого лица особого выражения, то
едва ли где-нибудь в Петербурге можно набрать столько свеженьких лиц, белых
плеч и хороших бюстов, сколько увидишь их, находясь между добродетельнейшими
васильевскими островитянками немецкого происхождения. Разгоревшись от
кадрилей и вальсов, пышные гостьи Норков были точно розы: одна другой краше,
одна другой свежее, и все их сочные бюсты и все их добродетельные уста
говорили в одно слово:
- Oh! Wir mochten noch ein bischen tanzen! (О, мы хотим еще танцевать!)
Но лучше всех, эффектней всех и всех соблазнительней на этом празднике
все-таки была дочь хозяйки, Берта Ивановна Шульц, и за то ей чаще всех
доставался и самый лучший кавалер, Роман Прокофьич Истомин. Как только Роман
Прокофьич первый раз ангажировал Берту Ивановну на тур вальса и роскошная
немка встала и положила свою белую, далеко открытую матовую руку на плечо
славянского богатыря-молодца, в комнате даже все тихо ахнуло и зашептало:
- Ein hubsches Parchen! (Красивая пара!) Nu da ist Mal ein Parchen! Ein
bessers Paar kanns nicht! (Вот так пара! Лучше этой пары уж быть не может!)
Один из солидных гостей, стоя на этот случай у дверей залы, забыл, где
он и с кем он говорит и, изогнувшись сладострастным сатиром, таинственно
шептал на ухо Шульцу:
- Вот бы, я говорю, этой даме какого мужа-то надо.
- И я то же самое думаю, - отвечал спокойно Фридрих Фридрихович и с
невозмутимой уверенностью в своем превосходстве продолжал любоваться могучим
Истоминым, поворачивающим на своей руке вальяжную и, как лебедь, красивую
Берту Ивановну.
Чуть только эта пара окончила второй круг и Истомин, остановившись у
кресла Берты Ивановны, низко ей поклонился, все, словно по сигналу,
захлопали им в ладоши и усерднее всех других хлопал сам пробиравшийся к жене
Фридрих Фридрихович.
- О вы! - говорил он, улыбаясь и грозя пальцем стоявшему возле Берты
Ивановны Истомину. - Нет, уж вы меня извините, я с вами мою жену на
необитаемый остров ни за что не отпущу.
Берта Ивановна вспыхнула. Истомину тоже эта выходка не понравилась.
- Отчего же это? - отвечал он с недовольной гримасой Шульцу.
- Отчего? Ну, батюшка, не хитрите, мы вас не сегодня знаем! Нет,
Бертинька, нет, мой друг, как ты хочешь, а я тебя с ним на необитаемый
остров не отпущу. - Фридрих! - произнесла, краснея и качая с упреком
головкой; Берта Ивановна, которую все это конфузило, но в то же время,
однако, было в свою очередь и довольно приятно. . . - Ну, ну, ну, мамушка,
пущу уж, пущу, - отвечал Фридрих Фридрихович, целуя женину руку и отходя
затем под руку с тещей в сторонку для каких-то хозяйственных совещаний.
Всех незаметнее на этом танцевальном вечере были Ида Ивановна и Маня.
Ида Ивановна танцевала много и с чисто немецким упоением, но все-таки она
была совершенно незаметна, а Мани совсем даже было и не видно. Истомин, как
вежливый кавалер, пригласил на одну кадриль и один вальс Иду Ивановну и
потом ангажировал на следующий вальс Маню. Миниатюрная Маня рядом с
Истоминым смотрела совсем ребенком. Крошечной, грациозной пташечкой она
носилась возле сильной фигуры Истомина, совсем лежа на его руке и едв