тебя встретит в жизни, видели повторение
добродетелей твоей высокопочтенной бабушки, твоего честного отца, душа
которого теперь присутствует здесь с нами (Софья Карловна заморгала глазами
и заплакала), твоей матери, взлелеявшей и воспитавшей своими неусыпными
трудами и тебя и сестер твоих, из которых одной я обязан всем моим счастьем!
(Берта Ивановна заплакала; Шульц подошел, поцеловал руку жены, тоже отер
слезу и закончил.) Девица Мария Норк! дорогая новорожденная сестра наша,
прими наше братское приветствие и осчастливь себя и нас воспитанием в себе
тех высоких качеств, которых мы вправе ждать от твоего прекрасного сердца.
Произнеся эту, всеконечно заранее обдуманную речь, Фридрих Шульц вдруг
стал на колени, взял Маню за обе руки и сильно растроганным голосом, в
котором в самом деле дрожали искренние слезы, проговорил:
- Матушка! Машуточка! утешь-оправдай на себе нашу родную русскую
пословицу, что "от яблоньки яблочко недалеко катится!"
Шульц взял и поклонился Мане в ноги, веско ударив лбом в пол.
Маня быстро опустилась, схватила зятя за плечи и оба вместе поднялись
на ноги.
Фридрих Фридрихович поцеловал ее в губы и потом еще раз поцеловал одну
за другою обе ее руки.
Я подошел и в замешательстве тоже поцеловал Манину руку. Маня, у
которой глаза давно были полны слез, смешалась еще более, и рука ее
дрогнула. За мною в ту же минуту подошел Истомин, сказал что-то весьма
почтительное и смело взял и также поцеловал руку Мани. Девушка совсем
переконфузилась и пошатнулась на месте. На ее счастье, Шульц, который в это
время успел уже обмахнуть голубым фуляром свои панталоны и лацканы фрака,
сказал:
- Позволь, матушка, отдать тебе на память об этом дне вот эти
безделушки.
Он вынул муфту и воротник и, подавая их Мане, добавил:
- Пусть это будет дополнением к подарку сестры твоей Берты.
- На что так много? - заговорила Маня, потерянно глядя во все стороны и
прикладывая к пылающим щекам свои ручки.
- Марья Ивановна! - позвольте мне просить вас принять и от меня на
память вот это, - сказал я, подавая ей пять томов Пушкина.
Маня прищурила глазки, взглянула на переплет, протянула мне обе ручки и
отвечала:
- Благодарю вас: я возьму.
- А я, Марья Ивановна, "не знал, что сегодня день вашего рождения и что
я вас увижу нынче, - начал Истомин. - Я принес вам то, что у меня было дома,
и вы тоже будете так снисходительны - возьмете это от меня на память о моем
знакомстве с вами и о вашем совершеннолетии.
Истомин сбросил с картона бумагу и подал его Мане; та взглянула и
зарделась.
Все мы подошли к картону и все остановились в изумлении и восторге. Это
был кусок прелестнейшего этюда, приготовленного Истоминым для своей новой
картины, о которой уже многие знали и говорили, но которой до сих пор никто
не видал, потому что при каждом появлении посетителей, допускавшихся в
мастерскую художника, его мольберт с подмалеванным холстом упорно
поворачивался к стене.
На поднесенном Мане куске картона, величиною более полуаршина, была
молодая русалка, в первый раз всплывшая над водою. Этюд был писан в три
тона. Русалка, впервые вынырнувшая со дна речки, прыгнула на сонный берег,
где дикий тмин растет и где цветут, качаяся, фиалки возле буквиц. Вся она
была целомудренно закрыта тмином, сквозь стебли к
добродетелей твоей высокопочтенной бабушки, твоего честного отца, душа
которого теперь присутствует здесь с нами (Софья Карловна заморгала глазами
и заплакала), твоей матери, взлелеявшей и воспитавшей своими неусыпными
трудами и тебя и сестер твоих, из которых одной я обязан всем моим счастьем!
(Берта Ивановна заплакала; Шульц подошел, поцеловал руку жены, тоже отер
слезу и закончил.) Девица Мария Норк! дорогая новорожденная сестра наша,
прими наше братское приветствие и осчастливь себя и нас воспитанием в себе
тех высоких качеств, которых мы вправе ждать от твоего прекрасного сердца.
Произнеся эту, всеконечно заранее обдуманную речь, Фридрих Шульц вдруг
стал на колени, взял Маню за обе руки и сильно растроганным голосом, в
котором в самом деле дрожали искренние слезы, проговорил:
- Матушка! Машуточка! утешь-оправдай на себе нашу родную русскую
пословицу, что "от яблоньки яблочко недалеко катится!"
Шульц взял и поклонился Мане в ноги, веско ударив лбом в пол.
Маня быстро опустилась, схватила зятя за плечи и оба вместе поднялись
на ноги.
Фридрих Фридрихович поцеловал ее в губы и потом еще раз поцеловал одну
за другою обе ее руки.
Я подошел и в замешательстве тоже поцеловал Манину руку. Маня, у
которой глаза давно были полны слез, смешалась еще более, и рука ее
дрогнула. За мною в ту же минуту подошел Истомин, сказал что-то весьма
почтительное и смело взял и также поцеловал руку Мани. Девушка совсем
переконфузилась и пошатнулась на месте. На ее счастье, Шульц, который в это
время успел уже обмахнуть голубым фуляром свои панталоны и лацканы фрака,
сказал:
- Позволь, матушка, отдать тебе на память об этом дне вот эти
безделушки.
Он вынул муфту и воротник и, подавая их Мане, добавил:
- Пусть это будет дополнением к подарку сестры твоей Берты.
- На что так много? - заговорила Маня, потерянно глядя во все стороны и
прикладывая к пылающим щекам свои ручки.
- Марья Ивановна! - позвольте мне просить вас принять и от меня на
память вот это, - сказал я, подавая ей пять томов Пушкина.
Маня прищурила глазки, взглянула на переплет, протянула мне обе ручки и
отвечала:
- Благодарю вас: я возьму.
- А я, Марья Ивановна, "не знал, что сегодня день вашего рождения и что
я вас увижу нынче, - начал Истомин. - Я принес вам то, что у меня было дома,
и вы тоже будете так снисходительны - возьмете это от меня на память о моем
знакомстве с вами и о вашем совершеннолетии.
Истомин сбросил с картона бумагу и подал его Мане; та взглянула и
зарделась.
Все мы подошли к картону и все остановились в изумлении и восторге. Это
был кусок прелестнейшего этюда, приготовленного Истоминым для своей новой
картины, о которой уже многие знали и говорили, но которой до сих пор никто
не видал, потому что при каждом появлении посетителей, допускавшихся в
мастерскую художника, его мольберт с подмалеванным холстом упорно
поворачивался к стене.
На поднесенном Мане куске картона, величиною более полуаршина, была
молодая русалка, в первый раз всплывшая над водою. Этюд был писан в три
тона. Русалка, впервые вынырнувшая со дна речки, прыгнула на сонный берег,
где дикий тмин растет и где цветут, качаяся, фиалки возле буквиц. Вся она
была целомудренно закрыта тмином, сквозь стебли к