тепиано была снята клеенка,
бронзовые канделябры были освобождены из окутывавшей их целый год кисеи, и
обитые голубым рипсом стулья и кресла нескромно сбросили с себя свой
коленкоровые сорочки. Кроме того, почти во всю залу (она же и гостиная) был
разостлан огромный английский ковер, принесенный с собою в приданое еще
бабушкой. Вдоль одной стены, прямо против двери, на своем подвижном кресле
сидела сама бабушка. Старушка была одета в белом пикейном капоте с
множеством кружевных обшивок и кругленькими, похожими на горошинки,
беленькими же пуговками. На старческой голове бабушки был высокий
полуфламандский чепчик с туго накрахмаленными оборками и полосатыми лентами,
желтой и ранжевой. Рядом с креслом старушки, в другом кресле, помещался
пастор Абель в длинном черном сюртуке и белом галстуке. Возле пастора сидела
мадам Норк, тоже в белом платье и с натуральными седыми буклями; у плеча
мадам Норк стоял Герман Верман, умытый, вычищенный и долго чесавшийся, но
непричесанный, потому что его "дикие" волосы ни за что не хотели ложиться и
топорщились по обыкновению во все стороны. На Германе Вермане был
светло-коричневый фрак, белый жилет, очень кургузые синие панталоны и
красный галстук, едва схватывавший огромнейшие тугие полисоны немилосердно
накрахмаленной манишки. Далее сидела Ида Ивановна, Берта Шульц, булочница
Шперлинг и ее дочь, наша старая знакомая, подруга Мани, Клара Шперлинг.
Кроме пастора и Вермана, все решительно была одеты во все белое, а
черненькая Клара Шперлинг смотрела настоящей мухой в сметане.
Маня стояла между бабушкой и пастором, который говорил ей что-то такое,
что девушку, видимо, приводило в состояние некоторой ажитации, а у ее старой
бабушки выдавливало слезы.
При нашем появлении в дверях пастор и бабушка разом освободили ручки
Мани, и девушка, заколыхавшись как кусок белой пены, вышла навстречу нам на
середину комнаты.
Далее Шульц не пустил ее. Он поднял торжественно перед собою ладонь и
дал почувствовать, что сейчас начнется что-то такое, требующее благоговейшей
тишины и внимания.
С этим он кашлянул, поднял на Маню самый официальный взгляд и произнес:
- Сестра!
- Тсс! - пронеслось по зале; впрочем, и без того никто не нарушал ни
малейшей тишины.
- Приветствую тебя в этот торжественный день твоей жизни! - начал Шульц
тоном и дикциею проповедника. - Приветствую тебя не как ребенка, а как
женщину - как человека, который отныне получает в обществе свои права и
принимает свои обязанности перед семьей и перед обществом. Дай бог...
(пастор, а за ним и все присутствующие при слове "бог" поднялись с мест и
стали. Шульц продолжал еще торжественней...) Дай бог, повторяю я,
преданнейший слуга и брат твой, усердно моля за тебя умершего на кресте
спасителя, чтобы все великие и святые обязанности женщины стали для тебя
ясны, как ясно это солнце, освещающее дорогой для всех нас день твоего
совершеннолетия (солнце ярко и весело смотрело в окна через невысокие
деревья палисадника). Дай бог, чтобы зло и неправда человеческая бежали от
тебя, как тьма бежит от лучей этого солнца! Honestus rumor alterum
patrimonium est, говорит мудрая латинская пословица, то есть: хорошая
репутация заменяет наследство; а потому более всего желаю тебе, чтобы в
твоем лице и мы и все, кто
бронзовые канделябры были освобождены из окутывавшей их целый год кисеи, и
обитые голубым рипсом стулья и кресла нескромно сбросили с себя свой
коленкоровые сорочки. Кроме того, почти во всю залу (она же и гостиная) был
разостлан огромный английский ковер, принесенный с собою в приданое еще
бабушкой. Вдоль одной стены, прямо против двери, на своем подвижном кресле
сидела сама бабушка. Старушка была одета в белом пикейном капоте с
множеством кружевных обшивок и кругленькими, похожими на горошинки,
беленькими же пуговками. На старческой голове бабушки был высокий
полуфламандский чепчик с туго накрахмаленными оборками и полосатыми лентами,
желтой и ранжевой. Рядом с креслом старушки, в другом кресле, помещался
пастор Абель в длинном черном сюртуке и белом галстуке. Возле пастора сидела
мадам Норк, тоже в белом платье и с натуральными седыми буклями; у плеча
мадам Норк стоял Герман Верман, умытый, вычищенный и долго чесавшийся, но
непричесанный, потому что его "дикие" волосы ни за что не хотели ложиться и
топорщились по обыкновению во все стороны. На Германе Вермане был
светло-коричневый фрак, белый жилет, очень кургузые синие панталоны и
красный галстук, едва схватывавший огромнейшие тугие полисоны немилосердно
накрахмаленной манишки. Далее сидела Ида Ивановна, Берта Шульц, булочница
Шперлинг и ее дочь, наша старая знакомая, подруга Мани, Клара Шперлинг.
Кроме пастора и Вермана, все решительно была одеты во все белое, а
черненькая Клара Шперлинг смотрела настоящей мухой в сметане.
Маня стояла между бабушкой и пастором, который говорил ей что-то такое,
что девушку, видимо, приводило в состояние некоторой ажитации, а у ее старой
бабушки выдавливало слезы.
При нашем появлении в дверях пастор и бабушка разом освободили ручки
Мани, и девушка, заколыхавшись как кусок белой пены, вышла навстречу нам на
середину комнаты.
Далее Шульц не пустил ее. Он поднял торжественно перед собою ладонь и
дал почувствовать, что сейчас начнется что-то такое, требующее благоговейшей
тишины и внимания.
С этим он кашлянул, поднял на Маню самый официальный взгляд и произнес:
- Сестра!
- Тсс! - пронеслось по зале; впрочем, и без того никто не нарушал ни
малейшей тишины.
- Приветствую тебя в этот торжественный день твоей жизни! - начал Шульц
тоном и дикциею проповедника. - Приветствую тебя не как ребенка, а как
женщину - как человека, который отныне получает в обществе свои права и
принимает свои обязанности перед семьей и перед обществом. Дай бог...
(пастор, а за ним и все присутствующие при слове "бог" поднялись с мест и
стали. Шульц продолжал еще торжественней...) Дай бог, повторяю я,
преданнейший слуга и брат твой, усердно моля за тебя умершего на кресте
спасителя, чтобы все великие и святые обязанности женщины стали для тебя
ясны, как ясно это солнце, освещающее дорогой для всех нас день твоего
совершеннолетия (солнце ярко и весело смотрело в окна через невысокие
деревья палисадника). Дай бог, чтобы зло и неправда человеческая бежали от
тебя, как тьма бежит от лучей этого солнца! Honestus rumor alterum
patrimonium est, говорит мудрая латинская пословица, то есть: хорошая
репутация заменяет наследство; а потому более всего желаю тебе, чтобы в
твоем лице и мы и все, кто