миным, рассуждавших о
чем-то необыкновенно весело. Рядом с муфтою Мани на диване лежала другая
муфта, несколько поношенная, но несравненно более дорогая и роскошная.
- Эта, ваше степенство, не по нашим капиталам, - говорил Фридрих
Фридрихович, выводя пальцем эсы по чужой муфте, которая, видимо, сбила с
него изрядную долю самообожания. - Какие ручки, однако, должны носить эту
муфту?
- Ручки весьма изрядные, - отвечал, тщательно повязывая перед зеркалом
галстук, Истомин. - Насчет этих ручек есть даже некоторый анекдот, - добавил
он, повернувшись к Шульцу. - У этой барыни муж дорогого стоит. У него руки
совсем мацерированные: по двадцати раз в день их моет; сам ни за что почти
не берется, руки никому не подает без перчатки и уверяет всех, что и жена
его не может дотронуться ни до чьей руки.
Фридрих Фридрихович вдруг так и залился счастливейшим смехом.
- Ну что ж, он ведь и прав! Муж-то, я говорю, он ведь и прав! -
взвизгивал Фридрих Фридрихович. - Она ведь за руки только не может
трогаться.
Я видел в зеркало, как Истомин, снова взявшийся за свой галстук, тоже
самодовольно улыбнулся.
- Понюхайте-ка, - сказал, завидя меня и поднимая муфту, Фридрих
Фридрихович, - чем, сударь, это пахнет?
Не понимая в чем дело, я поднес муфту к лицу. Она пахла теми тонкими
английскими духами, которые, по словам одной моей знакомой дамы, сообщают
всему запах счастья.
- Счастьем пахнет, - отвечал я, кладя на стол муфту.
- Да-с, вот какие у Романа Прокофьича бывают гостьи, что все от них
счастьем пахнет. Шульц опять расхохотался.
- А позвольте-ка, господа, лучше прибрать это счастье к месту, -
проговорил Истомин, - сравнили, и будет ею любоваться, а то чего доброго...
ее тоже, пожалуй, кое-кто знает. - Ну-с! так во поход пошли гусары? -
спросил Шульц, видя, что Истомин совсем готов.
Я взял мою шляпу и мои книги, обернутые яркою цветною бумагою.
- Тоже подарок? - спросил Шульц.
Я отвечал утвердительно.
Истомин остановился посреди комнаты.
- Что ж это, господа? - заговорил он. - Ведь это уж нехорошо: все вы с
подарками, а я с пустыми руками.
- Ну, ничего! что там еще за подарки! Вы нечаянный гость; я скажу, что
утащил вас насильно, - убеждал его Фридрих Фридрихович.
- Да! да позвольте-ка-с еще! У меня и у самого сейчас найдется для нее
подарок, - воскликнул Роман Про-кофьич и, торопливо вытащив из-за мольберта
один из стоявших там запыленных картонов, вырезал из него прихотливый,
неправильный овал, обернул этот кусок бумагою, и мы вышли. Не знаю почему,
но мне было ужасно неприятно, что Истомин, после этого цинического разговора
о дамской муфте, идет в дом Норков, да еще вместе с нами, и в этот святой
для целого семейства день совершеннолетия Мани. Тем, кто знаком с
предчувствиями, я могу сказать, что у меня были самые гадкие предчувствия, и
они усилились еще более, когда перед нами отворилась дверь в залу и от
стены, у которой стояло бабушкино кресло и сидело несколько родных и
сторонних особ, отделилась навстречу нам фигура Мани, беленькая и легонькая,
как морская пена.
Я никогда не забуду всех мельчайших подробностей здешней картины,
навсегда запечатлевшейся в моей памяти.
Вся зала была обновлена в это самое утро. Обновление ее состояло в том,
что на окнах были повешены новые занавесы; с фор
чем-то необыкновенно весело. Рядом с муфтою Мани на диване лежала другая
муфта, несколько поношенная, но несравненно более дорогая и роскошная.
- Эта, ваше степенство, не по нашим капиталам, - говорил Фридрих
Фридрихович, выводя пальцем эсы по чужой муфте, которая, видимо, сбила с
него изрядную долю самообожания. - Какие ручки, однако, должны носить эту
муфту?
- Ручки весьма изрядные, - отвечал, тщательно повязывая перед зеркалом
галстук, Истомин. - Насчет этих ручек есть даже некоторый анекдот, - добавил
он, повернувшись к Шульцу. - У этой барыни муж дорогого стоит. У него руки
совсем мацерированные: по двадцати раз в день их моет; сам ни за что почти
не берется, руки никому не подает без перчатки и уверяет всех, что и жена
его не может дотронуться ни до чьей руки.
Фридрих Фридрихович вдруг так и залился счастливейшим смехом.
- Ну что ж, он ведь и прав! Муж-то, я говорю, он ведь и прав! -
взвизгивал Фридрих Фридрихович. - Она ведь за руки только не может
трогаться.
Я видел в зеркало, как Истомин, снова взявшийся за свой галстук, тоже
самодовольно улыбнулся.
- Понюхайте-ка, - сказал, завидя меня и поднимая муфту, Фридрих
Фридрихович, - чем, сударь, это пахнет?
Не понимая в чем дело, я поднес муфту к лицу. Она пахла теми тонкими
английскими духами, которые, по словам одной моей знакомой дамы, сообщают
всему запах счастья.
- Счастьем пахнет, - отвечал я, кладя на стол муфту.
- Да-с, вот какие у Романа Прокофьича бывают гостьи, что все от них
счастьем пахнет. Шульц опять расхохотался.
- А позвольте-ка, господа, лучше прибрать это счастье к месту, -
проговорил Истомин, - сравнили, и будет ею любоваться, а то чего доброго...
ее тоже, пожалуй, кое-кто знает. - Ну-с! так во поход пошли гусары? -
спросил Шульц, видя, что Истомин совсем готов.
Я взял мою шляпу и мои книги, обернутые яркою цветною бумагою.
- Тоже подарок? - спросил Шульц.
Я отвечал утвердительно.
Истомин остановился посреди комнаты.
- Что ж это, господа? - заговорил он. - Ведь это уж нехорошо: все вы с
подарками, а я с пустыми руками.
- Ну, ничего! что там еще за подарки! Вы нечаянный гость; я скажу, что
утащил вас насильно, - убеждал его Фридрих Фридрихович.
- Да! да позвольте-ка-с еще! У меня и у самого сейчас найдется для нее
подарок, - воскликнул Роман Про-кофьич и, торопливо вытащив из-за мольберта
один из стоявших там запыленных картонов, вырезал из него прихотливый,
неправильный овал, обернул этот кусок бумагою, и мы вышли. Не знаю почему,
но мне было ужасно неприятно, что Истомин, после этого цинического разговора
о дамской муфте, идет в дом Норков, да еще вместе с нами, и в этот святой
для целого семейства день совершеннолетия Мани. Тем, кто знаком с
предчувствиями, я могу сказать, что у меня были самые гадкие предчувствия, и
они усилились еще более, когда перед нами отворилась дверь в залу и от
стены, у которой стояло бабушкино кресло и сидело несколько родных и
сторонних особ, отделилась навстречу нам фигура Мани, беленькая и легонькая,
как морская пена.
Я никогда не забуду всех мельчайших подробностей здешней картины,
навсегда запечатлевшейся в моей памяти.
Вся зала была обновлена в это самое утро. Обновление ее состояло в том,
что на окнах были повешены новые занавесы; с фор