вершеннолетие; ну, так мы
готовим ей сюрпризы, и я не хочу, чтобы кто-нибудь знал о моем подарке. Я
нарочно даже чужой модистке заказывала. Вы тоже смотрите, пожалуйста, не
проговоритесь.
- Нет, зачем же!
- То-то: зачем! Это всегда так, ни зачем делается. Я тогда утром пришлю
девушку, вы ей все это и отдайте,
- Хорошо-с, - говорю, - Ида Ивановна, - и тотчас, как проводил ее за
двери, отправился на Невский; взял новое издание Пушкина и отдал его Миллеру
переплесть в голубой атлас со всякими приличными украшениями и с вытисненным
именем Марии Норк.
Вечером в тот же день я зашел к Норкам и застал в магазине одну Иду
Ивановну.
- Послушайте-ка! - позвала она меня к себе. - Вот умора-то! Бабушка
посылала Вермана купить канарейку с клеткой, и этот Соваж таки протащил ей
эту клетку так, что никто ее не видал; бабушка теперь ни одной души не
пускает к себе в комнату, а канарейка трещит на весь дом, и Манька-плутовка
догадывается, на что эта канарейка. Преуморительно.
- Да чего это, - говорю, - Ида Ивановна, так уж очень со всем этим
секретничаете?
- Ах, как же? Ведь уж если все это делать, то надо сюрпризом! Неужто ж
вы не понимаете, что это сюрпризом надо?
При всем желании Иды Ивановны ничем не нарушать обыденный порядок весь
дом Норков точно приготовлялся к какому-то торжественному священнодействию.
Маня замечала это, но делала вид, что ничего не понимает, краснела, тупила в
землю глаза и безвыходно сидела в своей комнате.
Наступил, наконец, и долгожданный день совершеннолетия. Девушка Иды
Ивановны ранехонько явилась ко мне за оставленными вещами, я отдал их и
побежал за своим Пушкиным. Книги были сделаны. Часов в десять я вернулся
домой, чтобы переодеться и идти к Норкам. Когда я был уже почти совсем
готов, ко мне зашел Шульц. В руках у него была длинная цилиндрическая
картонка и небольшой сверток.
- Посмотрите-ка, отец родной! - сказал он, вытаскивая из картонки
огромную соболью муфту с белым атласным подбоем и большими шелковыми
кистями.
- Прелесть, - произнес я, погладив рукою муфту.
Фридрих Фридрихович подул против шерсти на то место, где прошла моя
рука, и, встряхнув муфту, опустил ее снова в картонку.
- А эта-с штукенция? - запытал он, раскатав дорогой соболий же
воротник, совсем уж готовый и настеганный на шелковую подкладку.
- Хорошо.
- Оцените?
- Рублей триста.
- Пятьсот!
- Очень хорошо.
- А Бертинька повезла этакую бархатную нынешнюю шубку на гагачьем пуху;
знаете, какие нынче делают, с этакой кружевной пелериной. Понимаете, ее и
осенью можно носить с кружевом, и зимой: пристегнула вот этот воротничишко -
вот и зимняя вещь. Хитра голь на выдумки; правда? - воскликнул он,
самодовольно улыбнувшись и ударив меня фамильярно по плечу.
- Да это все кому же?
- Да Маньке же, Маньке! - Шульц переменил голос и вдруг заговорил тоном
особенно мягким и серьезным: - Ведь что ж, правду сказать, нужно в самом
деле, как говорится, соблюдать не одну же форменность.
Где это и при каких это случаях говорится, что "нужно соблюдать не одну
форменность", - это осталось секретом Фридриха Фридриховича. Он очевидно
цацкался передо мною с своими дорогими подарками и, попросив меня одеваться
поскорее, понес свои коробки к Истомину.
Через пять или десять минут я застал их с Исто
готовим ей сюрпризы, и я не хочу, чтобы кто-нибудь знал о моем подарке. Я
нарочно даже чужой модистке заказывала. Вы тоже смотрите, пожалуйста, не
проговоритесь.
- Нет, зачем же!
- То-то: зачем! Это всегда так, ни зачем делается. Я тогда утром пришлю
девушку, вы ей все это и отдайте,
- Хорошо-с, - говорю, - Ида Ивановна, - и тотчас, как проводил ее за
двери, отправился на Невский; взял новое издание Пушкина и отдал его Миллеру
переплесть в голубой атлас со всякими приличными украшениями и с вытисненным
именем Марии Норк.
Вечером в тот же день я зашел к Норкам и застал в магазине одну Иду
Ивановну.
- Послушайте-ка! - позвала она меня к себе. - Вот умора-то! Бабушка
посылала Вермана купить канарейку с клеткой, и этот Соваж таки протащил ей
эту клетку так, что никто ее не видал; бабушка теперь ни одной души не
пускает к себе в комнату, а канарейка трещит на весь дом, и Манька-плутовка
догадывается, на что эта канарейка. Преуморительно.
- Да чего это, - говорю, - Ида Ивановна, так уж очень со всем этим
секретничаете?
- Ах, как же? Ведь уж если все это делать, то надо сюрпризом! Неужто ж
вы не понимаете, что это сюрпризом надо?
При всем желании Иды Ивановны ничем не нарушать обыденный порядок весь
дом Норков точно приготовлялся к какому-то торжественному священнодействию.
Маня замечала это, но делала вид, что ничего не понимает, краснела, тупила в
землю глаза и безвыходно сидела в своей комнате.
Наступил, наконец, и долгожданный день совершеннолетия. Девушка Иды
Ивановны ранехонько явилась ко мне за оставленными вещами, я отдал их и
побежал за своим Пушкиным. Книги были сделаны. Часов в десять я вернулся
домой, чтобы переодеться и идти к Норкам. Когда я был уже почти совсем
готов, ко мне зашел Шульц. В руках у него была длинная цилиндрическая
картонка и небольшой сверток.
- Посмотрите-ка, отец родной! - сказал он, вытаскивая из картонки
огромную соболью муфту с белым атласным подбоем и большими шелковыми
кистями.
- Прелесть, - произнес я, погладив рукою муфту.
Фридрих Фридрихович подул против шерсти на то место, где прошла моя
рука, и, встряхнув муфту, опустил ее снова в картонку.
- А эта-с штукенция? - запытал он, раскатав дорогой соболий же
воротник, совсем уж готовый и настеганный на шелковую подкладку.
- Хорошо.
- Оцените?
- Рублей триста.
- Пятьсот!
- Очень хорошо.
- А Бертинька повезла этакую бархатную нынешнюю шубку на гагачьем пуху;
знаете, какие нынче делают, с этакой кружевной пелериной. Понимаете, ее и
осенью можно носить с кружевом, и зимой: пристегнула вот этот воротничишко -
вот и зимняя вещь. Хитра голь на выдумки; правда? - воскликнул он,
самодовольно улыбнувшись и ударив меня фамильярно по плечу.
- Да это все кому же?
- Да Маньке же, Маньке! - Шульц переменил голос и вдруг заговорил тоном
особенно мягким и серьезным: - Ведь что ж, правду сказать, нужно в самом
деле, как говорится, соблюдать не одну же форменность.
Где это и при каких это случаях говорится, что "нужно соблюдать не одну
форменность", - это осталось секретом Фридриха Фридриховича. Он очевидно
цацкался передо мною с своими дорогими подарками и, попросив меня одеваться
поскорее, понес свои коробки к Истомину.
Через пять или десять минут я застал их с Исто