оторого только кое-где
чуть-чуть очерчивались свежие контуры ее тела. Одна голова с плечами
любопытно выставлялась вперед и внимательно смотрела удивленными очами на
неведомый дли нее надводный мир. Никакое другое искусство, кроме живописи,
не могло так выразить всего, что выражала эта восхитительная головка.
Любопытство, ужас, восторг и болезненная тревога - все это разом выступало
на этих сломанных бровках, полуоткрытом ротике, прищуренных глазках и
побледневших щеках. Но всего более поразило всех в этой головке какое-то
странное, наводящее ужас сходство русалки с Манею. Это не был верный
голбейновский портрет и не эффектная головка Греза: это было что-то такое...
как будто случайное сходство, как бы портрет с двойника, или как будто это
она, Маня, но в лунатизме, что ли, или в каком-то непонятном для нас
восторженном состоянии.
- Она впервые видит свет. По мифологии, у них тоже есть
совершеннолетие, до которого молодая русалка не может всплыть над водою, -
начал мягко и приятно рассказывать Истомин. - Это очень поэтический
славянский миф. Вообразите себе, что она до известных там лет своей жизни
жила в кристальных палатах на дне реки; слыхала там о кораблях, о бурях, о
людях, о их любви, ненависти, о горе. Она плавала в глубине, видала, как в
воду опускается столб лунного света, слышала на берегах шум другой жизни;
над головою ее пробегали корабли, отрезавшие лунный свет от дна речного; но
она ничего, решительно ничего не видала, кроме того, что там есть у них под
водою. Она знает, что ее мать когда-то утонула оттого, что был когда-то
человек, который любил ее, потом разлюбил, "покинул и на женщине женился";
но как все это там? что там такое? какие это живые люди? как там, над водою,
дышат? как любят и покидают? - все это ей совершенно непонятно. И вот ее
совершеннолетие исполнилось; здесь вы видите, как она только что всплыла;
надводный воздух остро режет ее непривычное тело, и в груди ей больно от
этого воздуха, а между тем все, что перед нею открылось, поражает ее; вдруг
все это, что понималось смутно, уясняется; все начинает ей говорить своим
языком, и она... Видите... Здесь, на этом куске, впрочем, нет этого, а там -
на целой картине тут влево резвятся другие русалки, хохотуши, щекотуши - все
молодые, красивые... Одна из них слышит, что
Птичка под кустами
Встрепенулася во мгле...
Другая шепчет:
Между месяцем и нами
Кто-то ходит по земле...
А эта вся... одна, закрывшись диким тмином, в сто глаз и столько же
ушей все слушает, все видит; и не птичка, не тот, кто ходит где-то по земле,
а все, все разом оковало ее, и вот она, вы видите, какая! Не знаю, впрочем,
сумел ли я хоть плохо передать холсту, что думал и что хотелось бы сказать
этой картиной чувству, - докончил тихо Истомин, осторожно поставив картон на
свободное кресло.
Истомин был очень хорош в эту минуту. Если бы здесь было несколько
женщин, впечатлительных и способных увлекаться, мне кажется, они все вдруг
полюбили бы его. Это был художник-творец, в самом обаятельном значении этого
слова. Фридрих Фридрихович, глядя на него, пришел в неподдельный
художественный восторг. Он схватил обе руки Истомина, сжал их и, глядя ему в
глаза, проговорил с жаром:
- Вы будете велики! Вы будете нашею гордостью; вы будете славою
русского искусс
чуть-чуть очерчивались свежие контуры ее тела. Одна голова с плечами
любопытно выставлялась вперед и внимательно смотрела удивленными очами на
неведомый дли нее надводный мир. Никакое другое искусство, кроме живописи,
не могло так выразить всего, что выражала эта восхитительная головка.
Любопытство, ужас, восторг и болезненная тревога - все это разом выступало
на этих сломанных бровках, полуоткрытом ротике, прищуренных глазках и
побледневших щеках. Но всего более поразило всех в этой головке какое-то
странное, наводящее ужас сходство русалки с Манею. Это не был верный
голбейновский портрет и не эффектная головка Греза: это было что-то такое...
как будто случайное сходство, как бы портрет с двойника, или как будто это
она, Маня, но в лунатизме, что ли, или в каком-то непонятном для нас
восторженном состоянии.
- Она впервые видит свет. По мифологии, у них тоже есть
совершеннолетие, до которого молодая русалка не может всплыть над водою, -
начал мягко и приятно рассказывать Истомин. - Это очень поэтический
славянский миф. Вообразите себе, что она до известных там лет своей жизни
жила в кристальных палатах на дне реки; слыхала там о кораблях, о бурях, о
людях, о их любви, ненависти, о горе. Она плавала в глубине, видала, как в
воду опускается столб лунного света, слышала на берегах шум другой жизни;
над головою ее пробегали корабли, отрезавшие лунный свет от дна речного; но
она ничего, решительно ничего не видала, кроме того, что там есть у них под
водою. Она знает, что ее мать когда-то утонула оттого, что был когда-то
человек, который любил ее, потом разлюбил, "покинул и на женщине женился";
но как все это там? что там такое? какие это живые люди? как там, над водою,
дышат? как любят и покидают? - все это ей совершенно непонятно. И вот ее
совершеннолетие исполнилось; здесь вы видите, как она только что всплыла;
надводный воздух остро режет ее непривычное тело, и в груди ей больно от
этого воздуха, а между тем все, что перед нею открылось, поражает ее; вдруг
все это, что понималось смутно, уясняется; все начинает ей говорить своим
языком, и она... Видите... Здесь, на этом куске, впрочем, нет этого, а там -
на целой картине тут влево резвятся другие русалки, хохотуши, щекотуши - все
молодые, красивые... Одна из них слышит, что
Птичка под кустами
Встрепенулася во мгле...
Другая шепчет:
Между месяцем и нами
Кто-то ходит по земле...
А эта вся... одна, закрывшись диким тмином, в сто глаз и столько же
ушей все слушает, все видит; и не птичка, не тот, кто ходит где-то по земле,
а все, все разом оковало ее, и вот она, вы видите, какая! Не знаю, впрочем,
сумел ли я хоть плохо передать холсту, что думал и что хотелось бы сказать
этой картиной чувству, - докончил тихо Истомин, осторожно поставив картон на
свободное кресло.
Истомин был очень хорош в эту минуту. Если бы здесь было несколько
женщин, впечатлительных и способных увлекаться, мне кажется, они все вдруг
полюбили бы его. Это был художник-творец, в самом обаятельном значении этого
слова. Фридрих Фридрихович, глядя на него, пришел в неподдельный
художественный восторг. Он схватил обе руки Истомина, сжал их и, глядя ему в
глаза, проговорил с жаром:
- Вы будете велики! Вы будете нашею гордостью; вы будете славою
русского искусс