нает, может быть даже и целые
поколения! - воскликнул весело Фридрих Фридрихович, оглядываясь на Маню,
которая только повернулась на ногах и опять стояла на том месте, не сводя
глаз с Истомина.
- Извольте, фрейлейн Мария, вашу картину, - произнес пастор, подавая ей
картину.
Маня взяла этюд и, зардевшись, сделала Истомину полудетский книксен.
- Нет, господа, уж потрудитесь ваши подарки сами положить на ее
совершеннолетний столик, - попросила нас Софья Карловна.
- Пожалуйте! - позвала она, подходя к двери своей крошечной гостиной.
Мы все довольно торжественно прошли с своими приношениями через
маленькую гостиную и коридорчик и вступили в комнату новорожденной. Комната
эта была вся освежена и глядела олицетворением девственного праздника Мани.
На окнах были новые белые кисейные занавески с пышными оборками наверху и с
такими же буфами у подвязей; посередине окна, ближе к ясеневой кроватке
Мани, на длинной медной проволоке висела металлическая клетка, в которой
порхала подаренная бабушкой желтенькая канарейка; весь угол комнаты, в
котором стояла кровать, был драпирован новым голубым французским ситцем, и
над этою драпировкою, в самом угле, склоняясь на Манино изголовье, висело
большое черное распятие с вырезанною из слоновой кости белою фигурою Христа.
Вся девственная постелька Мани, ничем, впрочем, не отличавшаяся от постели
Иды Ивановны, была бела как кипень, и в головах ее стоял небольшой стол,
весь сверху донизу обделанный белою кисеею с буфами, оборками и широкими
розовыми лентами по углам. На этом столе посредине помещался на большом
подносе очень хороший торт с латинскими буквами М и N. Около торта
размещались принесенные сегодня пастором: немецкая библия в зеленом
переплете с золотым обрезом; большой красный дорогой стакан с гравированным
видом Мюнхена и на нем, на белой ниточке, чья-то карточка; рабочая
корзиночка с бумажкою, на которой было написано "Клара Шперлинг", и,
наконец, необыкновенно искусно сделанный швейцарский домик с слюдовыми
окнами, балкончиками, дверьми, загородями и камнями на крыше. На чистом
липовом ящике, из которого домик этот был вынут и в который он снова мог
вдвигаться, на дощечке было тщательно выписано имя Германа Вермана, а ниже
год, месяц и число настоящего празднества. Рядом с этим белым столом стоял
роскошный, ажурный рабочий столик, отделанный внутри зеленою тафтою. Это был
подарок матери. На этом столике лежало бархатное пальто, принесенное Бертой
Ивановной, и сюда же Шульц положил соболевый воротник и муфту. Я положил
сочинения Пушкина к стене на белом столике, а Истомин поставил на эти книги
свою картину.
- Какая прекрасная работа! - сказал он, рассматривая деревянный
швейцарский домик.
- Это наш добрый Герман сделал, - отвечала ему Софья Карловна.
- Прелестная, замечательная работа! - продолжал Истомин, обращаясь к
Герману.
Тот заложил большой палец правой руки в петлю своего коричневого фрака
и поклонился Истомину с достоинством.
Пастор, Ида и все, кроме бабушки, были в этой комнате, и целой
компанией все снова возвратились в залу, где нас ждал кофе, русский пирог с
дичинным фаршем и полный завтрак со множеством всякого вина. Софья Карловна
беспрестанно выбегала и суетилась, Маня сидела возле бабушки; Берта Ивановна
усердно кушала, держа как-то на
поколения! - воскликнул весело Фридрих Фридрихович, оглядываясь на Маню,
которая только повернулась на ногах и опять стояла на том месте, не сводя
глаз с Истомина.
- Извольте, фрейлейн Мария, вашу картину, - произнес пастор, подавая ей
картину.
Маня взяла этюд и, зардевшись, сделала Истомину полудетский книксен.
- Нет, господа, уж потрудитесь ваши подарки сами положить на ее
совершеннолетний столик, - попросила нас Софья Карловна.
- Пожалуйте! - позвала она, подходя к двери своей крошечной гостиной.
Мы все довольно торжественно прошли с своими приношениями через
маленькую гостиную и коридорчик и вступили в комнату новорожденной. Комната
эта была вся освежена и глядела олицетворением девственного праздника Мани.
На окнах были новые белые кисейные занавески с пышными оборками наверху и с
такими же буфами у подвязей; посередине окна, ближе к ясеневой кроватке
Мани, на длинной медной проволоке висела металлическая клетка, в которой
порхала подаренная бабушкой желтенькая канарейка; весь угол комнаты, в
котором стояла кровать, был драпирован новым голубым французским ситцем, и
над этою драпировкою, в самом угле, склоняясь на Манино изголовье, висело
большое черное распятие с вырезанною из слоновой кости белою фигурою Христа.
Вся девственная постелька Мани, ничем, впрочем, не отличавшаяся от постели
Иды Ивановны, была бела как кипень, и в головах ее стоял небольшой стол,
весь сверху донизу обделанный белою кисеею с буфами, оборками и широкими
розовыми лентами по углам. На этом столе посредине помещался на большом
подносе очень хороший торт с латинскими буквами М и N. Около торта
размещались принесенные сегодня пастором: немецкая библия в зеленом
переплете с золотым обрезом; большой красный дорогой стакан с гравированным
видом Мюнхена и на нем, на белой ниточке, чья-то карточка; рабочая
корзиночка с бумажкою, на которой было написано "Клара Шперлинг", и,
наконец, необыкновенно искусно сделанный швейцарский домик с слюдовыми
окнами, балкончиками, дверьми, загородями и камнями на крыше. На чистом
липовом ящике, из которого домик этот был вынут и в который он снова мог
вдвигаться, на дощечке было тщательно выписано имя Германа Вермана, а ниже
год, месяц и число настоящего празднества. Рядом с этим белым столом стоял
роскошный, ажурный рабочий столик, отделанный внутри зеленою тафтою. Это был
подарок матери. На этом столике лежало бархатное пальто, принесенное Бертой
Ивановной, и сюда же Шульц положил соболевый воротник и муфту. Я положил
сочинения Пушкина к стене на белом столике, а Истомин поставил на эти книги
свою картину.
- Какая прекрасная работа! - сказал он, рассматривая деревянный
швейцарский домик.
- Это наш добрый Герман сделал, - отвечала ему Софья Карловна.
- Прелестная, замечательная работа! - продолжал Истомин, обращаясь к
Герману.
Тот заложил большой палец правой руки в петлю своего коричневого фрака
и поклонился Истомину с достоинством.
Пастор, Ида и все, кроме бабушки, были в этой комнате, и целой
компанией все снова возвратились в залу, где нас ждал кофе, русский пирог с
дичинным фаршем и полный завтрак со множеством всякого вина. Софья Карловна
беспрестанно выбегала и суетилась, Маня сидела возле бабушки; Берта Ивановна
усердно кушала, держа как-то на