довольно трудные вещи.
Живя в таком близком соседстве я, против всякого желания, убедился, что
Истомин действительно был женским кумиром. Минуту, кажется, трудно было
улучить такую, когда б у него не была в гостях какая-нибудь женщина, и все
это были женщины комильфотные - "дамы сильных страстей и густых вуалей".
Невольно слыхал я из-за моих дверей и нежные ласки, и страстные, кровь
кипятящие вздохи, и бешеные взрывы ревности, и опасения, и страхи, и те
ехидные слова, которыми страсть оправдывает себя перед рассудком, и привык я
ко всему этому очень скоро и на все это не обращал давно никакого внимания.
- Я очень часто слышу, любезный Истомин, что говорят ваши дамы, - раз
или два намекал я моему соседу.
- Нельзя же, голубчик, без этого - надо же им где-нибудь и поговорить,
- отвечал он мне, словно не понимая моего намека.
Так мы и жили. К нам обоим заходил иногда Фриц Фрицевич (так звал
Шульца Истомин), и мы частенько навещали Фрица Фрицевича. Навещая нас,
бездомников, Фридрих Фридрихович являлся человеком самым простодушным и
беспретендательным: все ему, бывало, хорошо, что ни подашь; все ловко, где
его ни посадишь. Зайдя же ко мне второй раз, он прямо спросил:
- А не пьют ли у вас в деревне в это время водки?
- Извините, - говорю, - Фридрих Фридрихович, водка есть, но закусить,
кажется, нечем.
- Ну, что там, - отвечает, - за закуска еще; истинные таланты не
закусывают. А вы вот, - говорит, - поаккомпанируйте-ка!
Я опять извиняюсь; говорю:
- Рано, не могу утром пить.
- Ну, да я, впрочем, солист, - отвечал Шульц и спокойно выпил вторую
рюмку.
Таков он был и всегда и во всем, и я и Истомин держались с ним без
всякой церемонии. К Норкам Истомин не ходил, и не тянуло его туда. Только
нужно же было случиться такому греху, что попал он, наконец, в эту семью и
что на общее горе-злосчастие его туда потянуло. Об этом теперь и наступает
повествование.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Раз, вскоре как стала зима, сижу я у себя и работаю. Вдруг, этак часу в
первом, слышу звонок. Является моя "прислуга" и шепчет:
- Там один какой-то дама вас спрасивать.
Выхожу я - смотрю, Ида Ивановна сидит на диване и улыбается, а возле
нее картонный ящик и большущий сверток в толстой синей бумаге.
- Здравствуйте! - говорит Ида Ивановна. - Устала я до смерти.
- Кофе, - говорю, - чашечку хотите?
- А крепкий, - спрашивает, - у вас кофе варят?
- Какой хотите сварят.
- Ну, так дайте; только самого крепкого. "Прислуга" моя захлопотала.
- А ведь я к вам это как попала? - начала с своим обыкновенным
спокойствием Ида Ивановна. - Я вот контрабанды накупила и боюсь нести домой,
чтоб не попасться с нею кому не следует. К Берте зайти еще пуще боюсь, чтобы
не встретиться. Пусть это все у вас полежит.
- Извольте, - говорю, - с радостью.
- Нет, в самом деле, это не то что контрабанда, а разные, знаете, такие
финти-фанты, которые надо сберечь, чтоб их пока не увидали дома. Дайте-ка
мне какой-нибудь ящик в вашем комоде; я сама все это хорошенько уложу своими
руками, а то вы все перемнете.
Я очистил ящик; Ида Ивановна все в него бережненько посложила.
- Вы знаете, что это такое? - начала она, садясь за кофе. - Это здесь
платьице, мантилька и разные такие вещицы для Мани. Ведь через четыре дня ее
рождение; ей шестнадцать лет будет - первое со
Живя в таком близком соседстве я, против всякого желания, убедился, что
Истомин действительно был женским кумиром. Минуту, кажется, трудно было
улучить такую, когда б у него не была в гостях какая-нибудь женщина, и все
это были женщины комильфотные - "дамы сильных страстей и густых вуалей".
Невольно слыхал я из-за моих дверей и нежные ласки, и страстные, кровь
кипятящие вздохи, и бешеные взрывы ревности, и опасения, и страхи, и те
ехидные слова, которыми страсть оправдывает себя перед рассудком, и привык я
ко всему этому очень скоро и на все это не обращал давно никакого внимания.
- Я очень часто слышу, любезный Истомин, что говорят ваши дамы, - раз
или два намекал я моему соседу.
- Нельзя же, голубчик, без этого - надо же им где-нибудь и поговорить,
- отвечал он мне, словно не понимая моего намека.
Так мы и жили. К нам обоим заходил иногда Фриц Фрицевич (так звал
Шульца Истомин), и мы частенько навещали Фрица Фрицевича. Навещая нас,
бездомников, Фридрих Фридрихович являлся человеком самым простодушным и
беспретендательным: все ему, бывало, хорошо, что ни подашь; все ловко, где
его ни посадишь. Зайдя же ко мне второй раз, он прямо спросил:
- А не пьют ли у вас в деревне в это время водки?
- Извините, - говорю, - Фридрих Фридрихович, водка есть, но закусить,
кажется, нечем.
- Ну, что там, - отвечает, - за закуска еще; истинные таланты не
закусывают. А вы вот, - говорит, - поаккомпанируйте-ка!
Я опять извиняюсь; говорю:
- Рано, не могу утром пить.
- Ну, да я, впрочем, солист, - отвечал Шульц и спокойно выпил вторую
рюмку.
Таков он был и всегда и во всем, и я и Истомин держались с ним без
всякой церемонии. К Норкам Истомин не ходил, и не тянуло его туда. Только
нужно же было случиться такому греху, что попал он, наконец, в эту семью и
что на общее горе-злосчастие его туда потянуло. Об этом теперь и наступает
повествование.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Раз, вскоре как стала зима, сижу я у себя и работаю. Вдруг, этак часу в
первом, слышу звонок. Является моя "прислуга" и шепчет:
- Там один какой-то дама вас спрасивать.
Выхожу я - смотрю, Ида Ивановна сидит на диване и улыбается, а возле
нее картонный ящик и большущий сверток в толстой синей бумаге.
- Здравствуйте! - говорит Ида Ивановна. - Устала я до смерти.
- Кофе, - говорю, - чашечку хотите?
- А крепкий, - спрашивает, - у вас кофе варят?
- Какой хотите сварят.
- Ну, так дайте; только самого крепкого. "Прислуга" моя захлопотала.
- А ведь я к вам это как попала? - начала с своим обыкновенным
спокойствием Ида Ивановна. - Я вот контрабанды накупила и боюсь нести домой,
чтоб не попасться с нею кому не следует. К Берте зайти еще пуще боюсь, чтобы
не встретиться. Пусть это все у вас полежит.
- Извольте, - говорю, - с радостью.
- Нет, в самом деле, это не то что контрабанда, а разные, знаете, такие
финти-фанты, которые надо сберечь, чтоб их пока не увидали дома. Дайте-ка
мне какой-нибудь ящик в вашем комоде; я сама все это хорошенько уложу своими
руками, а то вы все перемнете.
Я очистил ящик; Ида Ивановна все в него бережненько посложила.
- Вы знаете, что это такое? - начала она, садясь за кофе. - Это здесь
платьице, мантилька и разные такие вещицы для Мани. Ведь через четыре дня ее
рождение; ей шестнадцать лет будет - первое со