- отвечала торопливо Маня. - Это так по-русски; такое...
действительное.
- Вы любите более действительное? Девушка задумалась.
- Я много читала, - начала она тихо, - но вы меня не расспрашивайте. Я
все читаю. Это вот хорошая книга, - продолжала она, указывая на мой томик
"Записок охотника", - нравится мне, а я не могу рассказать почему... Так,
какое-то влияние такое... Жаль прочесть скоро. А другие книги читаешь...
даже спешишь. Так читаешь... - Маня махнула ручкой.
- Без влияния?
Девушка смотрела на меня долго и, пожав плечиками, сказала:
- Я не знаю, право, какое ж другое слово?
Мне стало стыдно своей попытки слегка подтрунить над Маней.
- Видите, - говорила она, робея и потупляя глазки, - Шиллера, Гете,
Ауэрбаха - все это я брала у Фрица; все кое-как знаю; и еще разные там книги
у него брала... а это новое совсем, и такое понятное... как самой будто все
это хочется почувствовать: ведь это ж влияние значит?
- Вы знаете, - говорила она мне, прощаясь, - вы не думайте, что мои
родные в самом деле сердятся, что я читаю книги. Фриц сказал, что ваши книги
мне всегда можно читать, и мама мне тоже позволила.
- Очень рад, - отвечал я и ушел, пожав ей ручку.
Фридрих Фридрихович, значит, ко мне благоволил, и я дал себе слово
дорожить этим благоволением для Мани.
Так прошло нашему знакомству, надо полагать, месяца три или четыре. В
это время я познакомился у Шульца с несколькими знаменитостями, впрочем не
первой руки, - и, между прочим, с Романом Прокофьичем Истоминым. При всех
предубеждениях против этого человека он мне очень понравился. Кроме таланта,
выразительной наружности и довольно редкой в русском художническом кружке
образованности, к нему влекла его хорошая, страстная речь, гордое
пренебрежение к врагам и завистникам и смелая, твердая решимость,
соединенная (когда он хотел этого) с утонченнейшею мягкостью и теплотою
обращения. Я на Романа Прокофьевича тоже, кажется, произвел впечатление
довольно выгодное, и со второго или третьего свидания мы стали держать себя
по отношению друг к другу добрыми приятелями. Это еще не решено, да и вряд
ли когда-нибудь будет решено, почему с одним человеком почти ни с того ни с
сего легко сходишься, сам того не замечая, а с другим ни от того ни от сего,
при всех усилиях сойтись, никак не сойдешься. Почти совершенно друг друга
путем не зная и не ведая, сошлись мы с Романом Прокофьевичем так, что вдруг
очутились на одной квартире. Он напал случайно на очень хороший бельэтаж
небольшого домика; в этом бельэтаже приходилось по три одиноких комнаты со
сторон и посередине необыкновенно изящный круглый зал, оклеенный
темно-синими парижскими обоями с широким золотым карнизом. Я взял себе три
комнатки налево, а Роман Прокофьич три комнаты направо да этот
очаровательный зал под мастерскую. Дверь из залы на мою половину заперли,
завесили синим сукном, и зажили мы с Истоминым, сходясь часто, но никогда не
мешая друг другу не вовремя. Ко всему этому для меня было большой находкой,
что Истомин, часто, и не заходя ко мне из-за своей стены, рассеивал
налегавшую на меня тоску одиночества музыкою, которую он очень любил и в
которой знал толк, хотя никогда ею не занимался путем, а играл на своем
маленьком звучном пианино так, сам для себя, и сам для себя пел очень
недурно, даже
действительное.
- Вы любите более действительное? Девушка задумалась.
- Я много читала, - начала она тихо, - но вы меня не расспрашивайте. Я
все читаю. Это вот хорошая книга, - продолжала она, указывая на мой томик
"Записок охотника", - нравится мне, а я не могу рассказать почему... Так,
какое-то влияние такое... Жаль прочесть скоро. А другие книги читаешь...
даже спешишь. Так читаешь... - Маня махнула ручкой.
- Без влияния?
Девушка смотрела на меня долго и, пожав плечиками, сказала:
- Я не знаю, право, какое ж другое слово?
Мне стало стыдно своей попытки слегка подтрунить над Маней.
- Видите, - говорила она, робея и потупляя глазки, - Шиллера, Гете,
Ауэрбаха - все это я брала у Фрица; все кое-как знаю; и еще разные там книги
у него брала... а это новое совсем, и такое понятное... как самой будто все
это хочется почувствовать: ведь это ж влияние значит?
- Вы знаете, - говорила она мне, прощаясь, - вы не думайте, что мои
родные в самом деле сердятся, что я читаю книги. Фриц сказал, что ваши книги
мне всегда можно читать, и мама мне тоже позволила.
- Очень рад, - отвечал я и ушел, пожав ей ручку.
Фридрих Фридрихович, значит, ко мне благоволил, и я дал себе слово
дорожить этим благоволением для Мани.
Так прошло нашему знакомству, надо полагать, месяца три или четыре. В
это время я познакомился у Шульца с несколькими знаменитостями, впрочем не
первой руки, - и, между прочим, с Романом Прокофьичем Истоминым. При всех
предубеждениях против этого человека он мне очень понравился. Кроме таланта,
выразительной наружности и довольно редкой в русском художническом кружке
образованности, к нему влекла его хорошая, страстная речь, гордое
пренебрежение к врагам и завистникам и смелая, твердая решимость,
соединенная (когда он хотел этого) с утонченнейшею мягкостью и теплотою
обращения. Я на Романа Прокофьевича тоже, кажется, произвел впечатление
довольно выгодное, и со второго или третьего свидания мы стали держать себя
по отношению друг к другу добрыми приятелями. Это еще не решено, да и вряд
ли когда-нибудь будет решено, почему с одним человеком почти ни с того ни с
сего легко сходишься, сам того не замечая, а с другим ни от того ни от сего,
при всех усилиях сойтись, никак не сойдешься. Почти совершенно друг друга
путем не зная и не ведая, сошлись мы с Романом Прокофьевичем так, что вдруг
очутились на одной квартире. Он напал случайно на очень хороший бельэтаж
небольшого домика; в этом бельэтаже приходилось по три одиноких комнаты со
сторон и посередине необыкновенно изящный круглый зал, оклеенный
темно-синими парижскими обоями с широким золотым карнизом. Я взял себе три
комнатки налево, а Роман Прокофьич три комнаты направо да этот
очаровательный зал под мастерскую. Дверь из залы на мою половину заперли,
завесили синим сукном, и зажили мы с Истоминым, сходясь часто, но никогда не
мешая друг другу не вовремя. Ко всему этому для меня было большой находкой,
что Истомин, часто, и не заходя ко мне из-за своей стены, рассеивал
налегавшую на меня тоску одиночества музыкою, которую он очень любил и в
которой знал толк, хотя никогда ею не занимался путем, а играл на своем
маленьком звучном пианино так, сам для себя, и сам для себя пел очень
недурно, даже