е
таким, совершенно, впрочем, правдивейшим, рассказом и смотрит в глаза, пока
ему сочинишь какую-нибудь любезность. Впрочем, если он заметит, что уж вы
очень затрудняетесь, то, не дожидаясь ответа, крикнет:
- Бертинька! а ну, дай нам, матушка, что-нибудь такое позабавиться.
И из комнаты Берты Ивановны тотчас же появляется поднос с холодною
закускою, графинчиком Doppel-corn ( Доппель-корн (нем.)), бутылкой хересу и
бутылкой портеру.
- Без соли, без хлеба - худая беседа. Наш брат, русский человек, любит
почавкать, - начинает Фридрих Фридрихович, давая вам чувствовать, что когда
он десять минут назад называл себя немецким человеком, то это он шутил, а
что, в самом-то деле, он-то и есть настоящий русский человек, и вслед за
этой оговоркой Шульц заводит за хлебом-солью беседу, в которой уж гостю
приходится только молчать и слушать Фридриха Фридриховича со всяческим,
впрочем, правом хвалить его ум, его добродетель, его честность, его жену,
его лошадь, его мебель, его хлеб-соль и его сигары.
У Норков же было совершенно иное. Проходишь, бывало, через магазин -
Ида Ивановна чаще всего, стоит с каким-нибудь покупателем и продает ему
папиросную машинку или салатную ложку; поклонишься, проходя, как попало Иде,
она кивнет головою, тоже чуть заметно, и по-прежнему ведет свое дело с
покупателем. Придешь в залу - никого нет, но все смотрит так приветно: и
фортепиано и закрытая чехлами мебель как будто говорят вам: "Здравствуйте-с!
просим покорно садиться". Вы и садитесь. Так именно было со мною в третье
посещение Норков. Я прошел мимо Иды Ивановны, стоявшей в магазине, и сел, не
зная, что мне делать, но чувствуя, что мне совсем здесь хорошо и ловко.
Через две или три минуты Ида Ивановна сбыла, с рук покупателя и
показалась в зале. Выйдя из магазина, она в обеих руках держала по ломтю
спелой дыни, посыпанной сахаром.
- Нехорошая дыня, - сказала она, протягивая мне ломтик в своей тонкой
белой руке, и в то же время сама начала другой.
- Нет, ничего, - отвечал я, отведав дыни.
- Водянистая; нынче лето такое гадкое, все фрукты какие-то водянистые.
- А что ваша сестра?
- Маня? Она все возится с вашими книгами,
- А я ей еще принес.
Ида Ивановна покачала головой и выговорила:
- Вы нам ее совсем испортите. Подите к ней, если хотите, в ее комнату.
- Можно?
- Отчего же? Там убрано. Я одна тут; мне нельзя отойти от магазина;
мамы нет дома, а; бабушка уж закатилась и спит.
Я поблагодарил и коридорчиком прошел к комнате Иды и Мани.
- Войдите, - сказала Маня, когда я второй раз постучался у ее двери.
Я застал Маню, сидевшую на окне, с которого до половины была сдвинута
синяя тафтяная занавеска. На коленях у Мани лежала моя книга.
- Здравствуйте! - сказала она, щурясь и осторожно спуская на пол свои
крошечные ножки. - А я так и думала, что это вы.
- Отчего же это вы так думали?
- Так... читала и как-то про вас вспомнила, а вы и пришли. Садитесь.
Я сел. Маня выбежала на минуту и вернулась с Пепельницею, сигарою и
спичками.
- Курите, - сказала она, ставя предо мною спички и подавая мне сигару.
Я поблагодарил.
- Это Фрицева сигара: он всегда хорошие сигары курит; вы попробуйте.
Я взял сигару и закурил: сигара точно оказалась очень хорошею.
- Довольны вы книгою? - начал я, чтобы с чего-нибудь начать.
- Да,
таким, совершенно, впрочем, правдивейшим, рассказом и смотрит в глаза, пока
ему сочинишь какую-нибудь любезность. Впрочем, если он заметит, что уж вы
очень затрудняетесь, то, не дожидаясь ответа, крикнет:
- Бертинька! а ну, дай нам, матушка, что-нибудь такое позабавиться.
И из комнаты Берты Ивановны тотчас же появляется поднос с холодною
закускою, графинчиком Doppel-corn ( Доппель-корн (нем.)), бутылкой хересу и
бутылкой портеру.
- Без соли, без хлеба - худая беседа. Наш брат, русский человек, любит
почавкать, - начинает Фридрих Фридрихович, давая вам чувствовать, что когда
он десять минут назад называл себя немецким человеком, то это он шутил, а
что, в самом-то деле, он-то и есть настоящий русский человек, и вслед за
этой оговоркой Шульц заводит за хлебом-солью беседу, в которой уж гостю
приходится только молчать и слушать Фридриха Фридриховича со всяческим,
впрочем, правом хвалить его ум, его добродетель, его честность, его жену,
его лошадь, его мебель, его хлеб-соль и его сигары.
У Норков же было совершенно иное. Проходишь, бывало, через магазин -
Ида Ивановна чаще всего, стоит с каким-нибудь покупателем и продает ему
папиросную машинку или салатную ложку; поклонишься, проходя, как попало Иде,
она кивнет головою, тоже чуть заметно, и по-прежнему ведет свое дело с
покупателем. Придешь в залу - никого нет, но все смотрит так приветно: и
фортепиано и закрытая чехлами мебель как будто говорят вам: "Здравствуйте-с!
просим покорно садиться". Вы и садитесь. Так именно было со мною в третье
посещение Норков. Я прошел мимо Иды Ивановны, стоявшей в магазине, и сел, не
зная, что мне делать, но чувствуя, что мне совсем здесь хорошо и ловко.
Через две или три минуты Ида Ивановна сбыла, с рук покупателя и
показалась в зале. Выйдя из магазина, она в обеих руках держала по ломтю
спелой дыни, посыпанной сахаром.
- Нехорошая дыня, - сказала она, протягивая мне ломтик в своей тонкой
белой руке, и в то же время сама начала другой.
- Нет, ничего, - отвечал я, отведав дыни.
- Водянистая; нынче лето такое гадкое, все фрукты какие-то водянистые.
- А что ваша сестра?
- Маня? Она все возится с вашими книгами,
- А я ей еще принес.
Ида Ивановна покачала головой и выговорила:
- Вы нам ее совсем испортите. Подите к ней, если хотите, в ее комнату.
- Можно?
- Отчего же? Там убрано. Я одна тут; мне нельзя отойти от магазина;
мамы нет дома, а; бабушка уж закатилась и спит.
Я поблагодарил и коридорчиком прошел к комнате Иды и Мани.
- Войдите, - сказала Маня, когда я второй раз постучался у ее двери.
Я застал Маню, сидевшую на окне, с которого до половины была сдвинута
синяя тафтяная занавеска. На коленях у Мани лежала моя книга.
- Здравствуйте! - сказала она, щурясь и осторожно спуская на пол свои
крошечные ножки. - А я так и думала, что это вы.
- Отчего же это вы так думали?
- Так... читала и как-то про вас вспомнила, а вы и пришли. Садитесь.
Я сел. Маня выбежала на минуту и вернулась с Пепельницею, сигарою и
спичками.
- Курите, - сказала она, ставя предо мною спички и подавая мне сигару.
Я поблагодарил.
- Это Фрицева сигара: он всегда хорошие сигары курит; вы попробуйте.
Я взял сигару и закурил: сигара точно оказалась очень хорошею.
- Довольны вы книгою? - начал я, чтобы с чего-нибудь начать.
- Да,