огато, жил весело, о женщинах говорил нехотя, с гримасами, пренебрежительно
и всегда цинически.
Я слышал об Истомине много хорошего и еще больше худого, но сам никогда
не видал его. Известно мне было, что он существует, что он едва ли не один
из самых замечательных молодых талантов в академии, что он идет в гору - и
только. Знал я также, что Истомин состоит в приятельских отношениях с
Фридрихом Шульцем, а от Иды Ивановны слыхал, что Шульц вообще страстный
охотник водить знакомство с знаменитостями и потому ухаживает за Истоминым.
- Это ахиллесова пята нашего Фрица, - шутила Ида. Только я и знал об
Истомине. В доме Норков со дня своего первого посещения он не был ни разу,
да и нечего было ему здесь и делать в этой тихой, скромнейшей семье.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Сблизясь с семейством Норков, я, разумеется, познакомился ближе и с
Фридрихом Шульцем. Человек этот, как я уже сказал выше, с первой же встречи
показался мне образцом самой хорошей порядочности, но... бог его знает что в
нем было такое, что как-то не располагало к нему и не влекло. Фридрих
Фридрихович был и хлебосол и человек не только готовый на всякую послугу, но
даже напрашивавшийся на нее; он и патриотизму русскому льстил стараясь как
нельзя более во всем русить; и за дела его можно было только уважать его, а
все-таки он как-то не располагал человека искренно в свою пользу.
Определительно в нем чувствовался недостаток простоты, благоуханно
почивавшей в воздухе, которым дышало семейство Норков. Зайдешь, бывало, к
Фридриху Фридриховичу - он встречает радушно: "Добро пожаловать! - кричит,
бывало, еще чуть ногу на порог переставишь. - Проходите, батюшка, к моей
бабе, а я тут с людишками поразверстаюсь", - докончит он, указывая на
стоящих артельщиков. Кажется, будто и чистосердечно, и приветливо, и просто,
а чувствуешь, что нет во всем этом ни чистосердечия, ни простоты, ни
привета. Пойдешь к Берте Ивановне - та тоже встретит с улыбкой, с вечно
одинаковой, доброй улыбкой; расскажет, что ее Фриц совсем измучился; что они
ездили вчера смотреть Газе и что Газе в Лудовике, по ее мнению, гораздо
лучше, чем в Кромвеле, а что о Раабе и о Гюварт, право, гораздо больше
говорят, чем они заслуживают. Но и от этой доброй улыбки Берты Ивановны и от
этих ее рассказов не согревается душа и не теплеет на сердце. Проболтаешь с
полчаса, входит Фридрих Фридрихович, отдуется, упадет с видом утомления на
диван и, разгладив бархатные бакенбарды, начинает:
- А у меня, милостивец мой, опять какой мудреный крендель нынче
завернулся. Тут, прости меня господи, с этой ерундой с своей не можешь никак
себя хорошенько сообразить, а вчера только приезжаю, застаю повестку, что
молодые Коровниковы выпросили меня себе попечителем. Ну помилуйте, скажите,
что это такое?! Ведь это же, наконец, наказание! "Разве мало, говорю, у вас,
господа, своих русских? Найдется, чай, довольно охотников мильонным
состоянием опекать". Нет, свое твердят: "Мы вас, Фридрих Фридрихович!" - "Да
что, говорю, вас! кислый квас! Что такое неправда за меня? что я, в самом
деле, за такое особенное? ведь я, говорю, господа, немец, шпрехензидейч,
Иван Андрейч, колбасник!" Нет, опять свое: вы да мы, мы да вы, да и давай
целоваться. Ну, что вы тут с таким народом прикажете разговаривать?
Поставит, бывало, Фридрих Фридрихович в самое неприятное положени
и всегда цинически.
Я слышал об Истомине много хорошего и еще больше худого, но сам никогда
не видал его. Известно мне было, что он существует, что он едва ли не один
из самых замечательных молодых талантов в академии, что он идет в гору - и
только. Знал я также, что Истомин состоит в приятельских отношениях с
Фридрихом Шульцем, а от Иды Ивановны слыхал, что Шульц вообще страстный
охотник водить знакомство с знаменитостями и потому ухаживает за Истоминым.
- Это ахиллесова пята нашего Фрица, - шутила Ида. Только я и знал об
Истомине. В доме Норков со дня своего первого посещения он не был ни разу,
да и нечего было ему здесь и делать в этой тихой, скромнейшей семье.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Сблизясь с семейством Норков, я, разумеется, познакомился ближе и с
Фридрихом Шульцем. Человек этот, как я уже сказал выше, с первой же встречи
показался мне образцом самой хорошей порядочности, но... бог его знает что в
нем было такое, что как-то не располагало к нему и не влекло. Фридрих
Фридрихович был и хлебосол и человек не только готовый на всякую послугу, но
даже напрашивавшийся на нее; он и патриотизму русскому льстил стараясь как
нельзя более во всем русить; и за дела его можно было только уважать его, а
все-таки он как-то не располагал человека искренно в свою пользу.
Определительно в нем чувствовался недостаток простоты, благоуханно
почивавшей в воздухе, которым дышало семейство Норков. Зайдешь, бывало, к
Фридриху Фридриховичу - он встречает радушно: "Добро пожаловать! - кричит,
бывало, еще чуть ногу на порог переставишь. - Проходите, батюшка, к моей
бабе, а я тут с людишками поразверстаюсь", - докончит он, указывая на
стоящих артельщиков. Кажется, будто и чистосердечно, и приветливо, и просто,
а чувствуешь, что нет во всем этом ни чистосердечия, ни простоты, ни
привета. Пойдешь к Берте Ивановне - та тоже встретит с улыбкой, с вечно
одинаковой, доброй улыбкой; расскажет, что ее Фриц совсем измучился; что они
ездили вчера смотреть Газе и что Газе в Лудовике, по ее мнению, гораздо
лучше, чем в Кромвеле, а что о Раабе и о Гюварт, право, гораздо больше
говорят, чем они заслуживают. Но и от этой доброй улыбки Берты Ивановны и от
этих ее рассказов не согревается душа и не теплеет на сердце. Проболтаешь с
полчаса, входит Фридрих Фридрихович, отдуется, упадет с видом утомления на
диван и, разгладив бархатные бакенбарды, начинает:
- А у меня, милостивец мой, опять какой мудреный крендель нынче
завернулся. Тут, прости меня господи, с этой ерундой с своей не можешь никак
себя хорошенько сообразить, а вчера только приезжаю, застаю повестку, что
молодые Коровниковы выпросили меня себе попечителем. Ну помилуйте, скажите,
что это такое?! Ведь это же, наконец, наказание! "Разве мало, говорю, у вас,
господа, своих русских? Найдется, чай, довольно охотников мильонным
состоянием опекать". Нет, свое твердят: "Мы вас, Фридрих Фридрихович!" - "Да
что, говорю, вас! кислый квас! Что такое неправда за меня? что я, в самом
деле, за такое особенное? ведь я, говорю, господа, немец, шпрехензидейч,
Иван Андрейч, колбасник!" Нет, опять свое: вы да мы, мы да вы, да и давай
целоваться. Ну, что вы тут с таким народом прикажете разговаривать?
Поставит, бывало, Фридрих Фридрихович в самое неприятное положени