ожно, мiй друже, можно! Про все спросить можно! - вздохнул он и
добавил шепотом, что он улетает отсюда "в болото" и там высиживает среди
кочек цаплины яйца, из которых непременно должны выйти жар-птицы.
- Вам, я думаю, жутко там ночью в болоте?
- Нет; там нас много знакомых, и все стараются вывести жар-птицы,
только пока еще не выходят потому, что в нас много гордости.
- А кто же там из знакомых: может быть, Юлия Семеновна?
- Сия давно сидит за самою первой кочкой.
- А князь, или предводитель?
- Его нет. Он верит в цивилизацию, и - представьте - он старался меня
убедить, что надо жить своим умом. Он против чулок и говорит, что будто "с
тех пор, как я перестал подражать одним бетизам, я начал подражать другим".
Да, да, да! Он говорил мне про какого-то немца, который выучил всю русскую
грамматику, а когда к нему пришел человек по имени Иван Иванович Иванов, то
он счел это за шутку и сказал: "Я снай: Иван - мошна, Иваниш - восмошна, а
Иваноф - не дольшна". Я спросил, к чему же мне эта грамматика? А князь мне
отвечал: "Это к тому, что не все сделанное с успехом одним человеком хорошо
всем проделывать до обморока. Вспомните, говорит, хоть своего Сковороду:
надо идти и тащить вперед своего "телесного болвана".
Я сказал, что это и правда!
- Правда, - повторил тихо и Перегуд и, вздохнув, опять повторил: -
правда! - А потом взял в руки свой чулок и зачитал: - Вот грамматика, вот
грамматика, вот какая грамматика: я хожу по ковру, и я хожу, пока вру, и ты
ходишь, пока врешь, и он ходит, пока врет, и мы ходим, пока врем, и они
ходят, пока врут... Пожалей всех, господи, пожалей! Для чего все очами
бочут, а устами гогочут, и меняются, як луна, и беспокоятся, як сатана?
Жар-птица не зачинается, когда все сами хотят цаплины яйца съесть. Ой,
затурмантовали бiдолагу болвана, и весь ум у него помутивься. Нет, ну вас!..
Прощайте!
Он вдруг надулся, сделал угрюмую позу рожи и ушел быстро, шевеля
спицами своего вязанья.
Теперь это был настоящий сумасшедший, словам которого не всякий
согласился бы верить, но любитель правды и добра должен с сожалением
смотреть, как отходит этот дух, обремененный надетыми на него телесными
болванами. Он хочет осчастливить своим "животным благоволением" весь мир, а
сила вещей позволяет ему только вязать чулки для товарищей неволи.
ЭПИЛОГ
Оноприй Опанасович Перегуд почил великолепно и оставил по себе память в
сумасшедшем доме. Отшел он отсюда в неведомый путь, исполненный лет и
доброго желания совершить "всякое животное благоволение".
Последние дни своего пребывания на земле Перегуд испытал высокое
счастие верить в возможность лучшей жизни в этой юдоли смерти. Сам он ослаб,
как кузнечик, доживший до осени, и давно был готов оторваться от стебля, как
созревшая ягода; он еще Думал об открытиях, с которых должно начаться
"обновление угасающего ума".
Неустанно вязавши чулки, Перегуд додумался, что "надо изобресть
печатание мыслей", Гутенбергово изобретение печатания на бумаге он признавал
ничтожным, ибо оно не может бороться с запрещениями. Настоящее изобретение
будет то, которому ничто не может помешать светить на весь мир. Печатать
надо не на тряпке и не на папирусе, а также и не на телячьей и не на ослиной
коже... Убивать животных не будут... Каждое утро, прежде чем заалеет заря -
в этот час
добавил шепотом, что он улетает отсюда "в болото" и там высиживает среди
кочек цаплины яйца, из которых непременно должны выйти жар-птицы.
- Вам, я думаю, жутко там ночью в болоте?
- Нет; там нас много знакомых, и все стараются вывести жар-птицы,
только пока еще не выходят потому, что в нас много гордости.
- А кто же там из знакомых: может быть, Юлия Семеновна?
- Сия давно сидит за самою первой кочкой.
- А князь, или предводитель?
- Его нет. Он верит в цивилизацию, и - представьте - он старался меня
убедить, что надо жить своим умом. Он против чулок и говорит, что будто "с
тех пор, как я перестал подражать одним бетизам, я начал подражать другим".
Да, да, да! Он говорил мне про какого-то немца, который выучил всю русскую
грамматику, а когда к нему пришел человек по имени Иван Иванович Иванов, то
он счел это за шутку и сказал: "Я снай: Иван - мошна, Иваниш - восмошна, а
Иваноф - не дольшна". Я спросил, к чему же мне эта грамматика? А князь мне
отвечал: "Это к тому, что не все сделанное с успехом одним человеком хорошо
всем проделывать до обморока. Вспомните, говорит, хоть своего Сковороду:
надо идти и тащить вперед своего "телесного болвана".
Я сказал, что это и правда!
- Правда, - повторил тихо и Перегуд и, вздохнув, опять повторил: -
правда! - А потом взял в руки свой чулок и зачитал: - Вот грамматика, вот
грамматика, вот какая грамматика: я хожу по ковру, и я хожу, пока вру, и ты
ходишь, пока врешь, и он ходит, пока врет, и мы ходим, пока врем, и они
ходят, пока врут... Пожалей всех, господи, пожалей! Для чего все очами
бочут, а устами гогочут, и меняются, як луна, и беспокоятся, як сатана?
Жар-птица не зачинается, когда все сами хотят цаплины яйца съесть. Ой,
затурмантовали бiдолагу болвана, и весь ум у него помутивься. Нет, ну вас!..
Прощайте!
Он вдруг надулся, сделал угрюмую позу рожи и ушел быстро, шевеля
спицами своего вязанья.
Теперь это был настоящий сумасшедший, словам которого не всякий
согласился бы верить, но любитель правды и добра должен с сожалением
смотреть, как отходит этот дух, обремененный надетыми на него телесными
болванами. Он хочет осчастливить своим "животным благоволением" весь мир, а
сила вещей позволяет ему только вязать чулки для товарищей неволи.
ЭПИЛОГ
Оноприй Опанасович Перегуд почил великолепно и оставил по себе память в
сумасшедшем доме. Отшел он отсюда в неведомый путь, исполненный лет и
доброго желания совершить "всякое животное благоволение".
Последние дни своего пребывания на земле Перегуд испытал высокое
счастие верить в возможность лучшей жизни в этой юдоли смерти. Сам он ослаб,
как кузнечик, доживший до осени, и давно был готов оторваться от стебля, как
созревшая ягода; он еще Думал об открытиях, с которых должно начаться
"обновление угасающего ума".
Неустанно вязавши чулки, Перегуд додумался, что "надо изобресть
печатание мыслей", Гутенбергово изобретение печатания на бумаге он признавал
ничтожным, ибо оно не может бороться с запрещениями. Настоящее изобретение
будет то, которому ничто не может помешать светить на весь мир. Печатать
надо не на тряпке и не на папирусе, а также и не на телячьей и не на ослиной
коже... Убивать животных не будут... Каждое утро, прежде чем заалеет заря -
в этот час