ософа Сковороды есть одно прелестное
замечание: "Цыпленок зачинается в яйце тогда, когда оно портится", вот и вы,
я думаю, теперь не годитесь более для прежнего своего занятия, а зато в духе
вашем поднимается лучшее.
Я отвечал:
- Может быть, может быть! - и больше с ним избегал говорить, потому что
был тронут.
И так меня от них увезли и привезли прямо сюда в сумасшедший дом на
испытание, которое в ту же минуту началось, ибо, чуть я переставил ногу
через порог, как ко мне подошел человек в жестяной короне и, подставив мне
ногу, ударил меня по затылку и закричал:
- Разве не видишь, кто я? Болван!
- Болван я, - отвечаю, - это верно, но вашего сана не постигаю. А он
отвечает:
- Я король Брындахлыст.
- Привет мой, ваше королевское величество!
Он сейчас же сдобрился и по макушке меня погладил.
- Это хорошо, - говорит, - я так люблю, - ты можешь считать себя в
числе моих верноподданных.
А я посмотрел, что у него туфли на босу ногу и ноги синие, и отвечаю:
- Благодарю покорно, а что же это твои подданные плохо, верно, о твоем
величестве думают: вон как у тебя ножки посинели?
- Да, - говорит, - брат, посинели... А потом вздохнул и продолжал:
- Знаешь, это, однако, только тогда, когда бывает холодно, - тогда,
брат, что делать... тогда ведь и мне бывает холодно. Да, - я не могу
приказать, чтобы в моем царстве было иначе.
- Совершенно, - говорю, - правда!
- А вот то-то и есть! Приказываю, а так не выходит.
- Ну, не робей, брат: я тебе шерстяные чулки свяжу!
- Что ты!
- Верь честному слову.
- Сделай одолжение! Ведь у меня особая обязанность: я должен отлетать
на болота и высиживать там цаплины яйца. Из них выйдет жар-птица!
И когда я ему связал чулки, он их надел и сказал: - Ты нас согрел, и
поелику сие нам приятно, мы жалуем тебя нашим лейб-вязалыциком и повелеваем
обвязывать всех моих босых верноподданных.
И вот я уже много лет здесь живу и всеми любим, потому что, должно
быть, я, знаете, дело делаю.
XXIX
Раз я спросил у рассказчика: как же был решен вопрос об его испытании?
Он отвечал, что все решено правильно, и он признан сумасшедшим, потому
что это так и есть, да это и всякому должно быть очевидно, потому что
невозможно же, чтобы человек со здоровым умом пошел за шерстью, а воротился
сам остриженный.
Об акте освидетельствования его в специальном присутствии он говорил
неохотно и немного. Против довольно общего обыкновения почитать это актом
величайшей важности, он так не думал, и от него даже трудно было узнать
поименно: кто именно присутствовал при том, когда его признали сумасшедшим.
Он делал кисловатую позу рожи и говорил:
- Были там не яше велыки паны... всiх их аж до черта, так что и помнить
не можно, и всякий на тебя очи бочит, и усами гогочит, и хочет
разговаривать... Тпфу им, - совсiм волнение достать можно!..
- Ну, а вы же все-таки хорошо с ними говорили?
- Да говорил же, говорил... Но, послушайте: чтобы я хорошо или нехорошо
говорил, - за это я вам заручать за себя не могу, потому что, знаете, от
этого их приставания со мною тоже случилось волнение, - может, больше через
то, что у меня отняли из рук чулок вязать и положили его на свод законов, на
этажерку. Я говорил: "Не отбирайте у меня, - я привык чулок вязать и на все
могу отвечать при вязанье", но пр
замечание: "Цыпленок зачинается в яйце тогда, когда оно портится", вот и вы,
я думаю, теперь не годитесь более для прежнего своего занятия, а зато в духе
вашем поднимается лучшее.
Я отвечал:
- Может быть, может быть! - и больше с ним избегал говорить, потому что
был тронут.
И так меня от них увезли и привезли прямо сюда в сумасшедший дом на
испытание, которое в ту же минуту началось, ибо, чуть я переставил ногу
через порог, как ко мне подошел человек в жестяной короне и, подставив мне
ногу, ударил меня по затылку и закричал:
- Разве не видишь, кто я? Болван!
- Болван я, - отвечаю, - это верно, но вашего сана не постигаю. А он
отвечает:
- Я король Брындахлыст.
- Привет мой, ваше королевское величество!
Он сейчас же сдобрился и по макушке меня погладил.
- Это хорошо, - говорит, - я так люблю, - ты можешь считать себя в
числе моих верноподданных.
А я посмотрел, что у него туфли на босу ногу и ноги синие, и отвечаю:
- Благодарю покорно, а что же это твои подданные плохо, верно, о твоем
величестве думают: вон как у тебя ножки посинели?
- Да, - говорит, - брат, посинели... А потом вздохнул и продолжал:
- Знаешь, это, однако, только тогда, когда бывает холодно, - тогда,
брат, что делать... тогда ведь и мне бывает холодно. Да, - я не могу
приказать, чтобы в моем царстве было иначе.
- Совершенно, - говорю, - правда!
- А вот то-то и есть! Приказываю, а так не выходит.
- Ну, не робей, брат: я тебе шерстяные чулки свяжу!
- Что ты!
- Верь честному слову.
- Сделай одолжение! Ведь у меня особая обязанность: я должен отлетать
на болота и высиживать там цаплины яйца. Из них выйдет жар-птица!
И когда я ему связал чулки, он их надел и сказал: - Ты нас согрел, и
поелику сие нам приятно, мы жалуем тебя нашим лейб-вязалыциком и повелеваем
обвязывать всех моих босых верноподданных.
И вот я уже много лет здесь живу и всеми любим, потому что, должно
быть, я, знаете, дело делаю.
XXIX
Раз я спросил у рассказчика: как же был решен вопрос об его испытании?
Он отвечал, что все решено правильно, и он признан сумасшедшим, потому
что это так и есть, да это и всякому должно быть очевидно, потому что
невозможно же, чтобы человек со здоровым умом пошел за шерстью, а воротился
сам остриженный.
Об акте освидетельствования его в специальном присутствии он говорил
неохотно и немного. Против довольно общего обыкновения почитать это актом
величайшей важности, он так не думал, и от него даже трудно было узнать
поименно: кто именно присутствовал при том, когда его признали сумасшедшим.
Он делал кисловатую позу рожи и говорил:
- Были там не яше велыки паны... всiх их аж до черта, так что и помнить
не можно, и всякий на тебя очи бочит, и усами гогочит, и хочет
разговаривать... Тпфу им, - совсiм волнение достать можно!..
- Ну, а вы же все-таки хорошо с ними говорили?
- Да говорил же, говорил... Но, послушайте: чтобы я хорошо или нехорошо
говорил, - за это я вам заручать за себя не могу, потому что, знаете, от
этого их приставания со мною тоже случилось волнение, - может, больше через
то, что у меня отняли из рук чулок вязать и положили его на свод законов, на
этажерку. Я говорил: "Не отбирайте у меня, - я привык чулок вязать и на все
могу отвечать при вязанье", но пр