окурор, или то не прокурор, и полковник
сказали, что это невозможно, ибо я должен сосредоточиться, так как от этого
многое зависит. И стали меня пытать: через что я так вздумал опасоваться
везде потрясователей и искать их в шляпах земли греческой? И я все по всей
святой правде ответил, что такая была повсеместно говорка, и я желал
отличиться и получить орден, в чем мне и господин полковник хотел оказать
поддержку, но паны, мабуть, взяли это за лживое и переглянулись с улыбкой, а
меня спросили: "Зачем же вы не надлежащее лицо взяли?" Я отвечал: "По
ошибке, и прошу в том помиловать, ибо он скакал в греческой шляпе". А тогда
вдруг и посыпали с разнейших сторон все спрашивать разное:
- Зачем вы изменили ваши виды и намерения?
- Не было никаких намерений!
- Отчего же вы так струсились?
- Помилуйте, как же его не струситься, когда он вдруг под дождем среди
темного леса меня завез и вдруг выпрягает одного коня, а другому бьет в ногу
гвоздь и говорит, что мне дадут орден бешеной собаки!.. И после того я вижу
папирки и понимаю, что это и есть то самое, что мы учили о Франции, которая
соделалась республикой!.. И я сейчас же захотел это все скорей уменьчтожить,
но далее... вот могут сказать господин князь, который тогда меня взял, и
кормил, и поил, и от темной ночи взирал... А меня спрашивают: "Что на вас
так повлияло, что вы у князя совсем переменились?" Как же это объяснить,
чего я сам не заметил, как сделалось! Может быть, потому, что я болен был и
вспоминал "смерть и суд", и я понял ничтожество. А может быть, от влияния
добрых людей стал любить тишноту и ненавидеть скоки, и рычания, и
мартальезу. Пойте вот что хотите, а я никаких бетизов делать не хочу и кричу
вам: "Дайте мой чулок!" И все неудержимо раз от разу громче: "Дайте мне
чулок вязать!.. Дайте мне чулок вязать!.." А когда ж они не хотели мне дать,
то что я виноват в том, что меня волнение охватило! О боже мой! Я и не
помню, как я вскочил на стол, и зарыдал, и зачал топотаться ногами и ругать
всех наипозорнейшими словами, какими даже никогда и не ругался, и ужаснеющим
голосом вскрикивал: "Дайте мне чулок вязать, гаспиды! Дайте чулок вязать,
ибо я вам черт знае якие бетизы сейчас на столе наделаю!" И потом уже ничего
не помню, аж до того часу, как снова увидал себя здесь на койке в
свивальниках. И тогда опять сказал: "Дайте чулок вязать!" И когда мне дали -
я и утишился. А вот теперь знову вспомнил, як тi гаспиды хотели, щоб я
мартальезу заспiвал, и... ой, знову... дайте мне скорее мой чулок вязать!, а
то я буду в волнении!
XXX
Я потревожил Перегуда и другими вопросами: не тяжело ли ему его
долговременное пребывание в сумасшедшем доме?
Он отвечал:
- И немалесенько! Да и що такое вы называете здесь "сумасшедший дом"!
Полноте-с! Здесь очень хорошо: я вяжу чулки и думаю, що хочу, а чулки дарю,
- и меня за то люблят. Все, батюшка мой, подарочки люблят! Да-с, люблят и
"благодару вам" скажут. А впрочем, есть некоторые и неблагодарные, как и на
во всем свiте... О господи! Одно только, что здесь немножко очень сильно
шумят... Это, знаете, ока... бездна безумия... О, страшная бездна! Но ночью,
когда все уснут, то и здесь иногда становится тихо, и тогда я беру крылья и
улетаю.
- Мысленно улетаете?
- Нет, совсем, з целой истотою.
- Куда же вы летите?.. Это можно спросить?
- Ах, м
сказали, что это невозможно, ибо я должен сосредоточиться, так как от этого
многое зависит. И стали меня пытать: через что я так вздумал опасоваться
везде потрясователей и искать их в шляпах земли греческой? И я все по всей
святой правде ответил, что такая была повсеместно говорка, и я желал
отличиться и получить орден, в чем мне и господин полковник хотел оказать
поддержку, но паны, мабуть, взяли это за лживое и переглянулись с улыбкой, а
меня спросили: "Зачем же вы не надлежащее лицо взяли?" Я отвечал: "По
ошибке, и прошу в том помиловать, ибо он скакал в греческой шляпе". А тогда
вдруг и посыпали с разнейших сторон все спрашивать разное:
- Зачем вы изменили ваши виды и намерения?
- Не было никаких намерений!
- Отчего же вы так струсились?
- Помилуйте, как же его не струситься, когда он вдруг под дождем среди
темного леса меня завез и вдруг выпрягает одного коня, а другому бьет в ногу
гвоздь и говорит, что мне дадут орден бешеной собаки!.. И после того я вижу
папирки и понимаю, что это и есть то самое, что мы учили о Франции, которая
соделалась республикой!.. И я сейчас же захотел это все скорей уменьчтожить,
но далее... вот могут сказать господин князь, который тогда меня взял, и
кормил, и поил, и от темной ночи взирал... А меня спрашивают: "Что на вас
так повлияло, что вы у князя совсем переменились?" Как же это объяснить,
чего я сам не заметил, как сделалось! Может быть, потому, что я болен был и
вспоминал "смерть и суд", и я понял ничтожество. А может быть, от влияния
добрых людей стал любить тишноту и ненавидеть скоки, и рычания, и
мартальезу. Пойте вот что хотите, а я никаких бетизов делать не хочу и кричу
вам: "Дайте мой чулок!" И все неудержимо раз от разу громче: "Дайте мне
чулок вязать!.. Дайте мне чулок вязать!.." А когда ж они не хотели мне дать,
то что я виноват в том, что меня волнение охватило! О боже мой! Я и не
помню, как я вскочил на стол, и зарыдал, и зачал топотаться ногами и ругать
всех наипозорнейшими словами, какими даже никогда и не ругался, и ужаснеющим
голосом вскрикивал: "Дайте мне чулок вязать, гаспиды! Дайте чулок вязать,
ибо я вам черт знае якие бетизы сейчас на столе наделаю!" И потом уже ничего
не помню, аж до того часу, как снова увидал себя здесь на койке в
свивальниках. И тогда опять сказал: "Дайте чулок вязать!" И когда мне дали -
я и утишился. А вот теперь знову вспомнил, як тi гаспиды хотели, щоб я
мартальезу заспiвал, и... ой, знову... дайте мне скорее мой чулок вязать!, а
то я буду в волнении!
XXX
Я потревожил Перегуда и другими вопросами: не тяжело ли ему его
долговременное пребывание в сумасшедшем доме?
Он отвечал:
- И немалесенько! Да и що такое вы называете здесь "сумасшедший дом"!
Полноте-с! Здесь очень хорошо: я вяжу чулки и думаю, що хочу, а чулки дарю,
- и меня за то люблят. Все, батюшка мой, подарочки люблят! Да-с, люблят и
"благодару вам" скажут. А впрочем, есть некоторые и неблагодарные, как и на
во всем свiте... О господи! Одно только, что здесь немножко очень сильно
шумят... Это, знаете, ока... бездна безумия... О, страшная бездна! Но ночью,
когда все уснут, то и здесь иногда становится тихо, и тогда я беру крылья и
улетаю.
- Мысленно улетаете?
- Нет, совсем, з целой истотою.
- Куда же вы летите?.. Это можно спросить?
- Ах, м