и говорит:
- Ах, бетизы! Это слово напоминает мне нашу бабушку, которая была
когда-то красавица и очень светская, а потом, проживши семьдесят лет,
оглохла и все сидела у себя в комнате и чулки вязала. К гостям она не
выходила, потому что тетя Оля, ее старшая дочь и сестра моей матери,
находила ее неприличною. А неприличие состояло в том, что бабушка стала
делать разные "бетизы", как-то: цмокала губами, чавкала, и что всего ужаснее
- постоянно стремилась чистить пальцем нос... Да, да, да! И сделалась она
этим нам невыносима, а между тем в особые семейные дни, когда собирались все
родные и приезжали важные гости, бабушку вспоминали, о ней спрашивали, и
потому ее выводили и сажали к столу, - что было и красиво, потому что она
была кавалерственная дама, но тут от нее и начиналось "сокрушение", а
именно, привыкши одна вязать чулок, она уже не могла сидеть без дела, и пока
она ела вилкой или ложкой, то все шло хорошо, но чуть только руки у нее
освободятся, она сейчас же их и потащит к своему носу... А когда все на нее
вскинутся и закричат: "Перестаньте! Бабушка! Ne faites pas de be-tisesi" (Не
делайте глупостей! (франц.)) - она смотрит и с удивлением спрашивает:
- Что такое? Какую я сделала betise?
И когда ей покажут на нос, она говорит: "А ну вас совсем. Дайте мне
чулок вязать, и betise не будет". И как только ей чулок дадут, она начинает
вязать и ни за что носа не тронет, а сидит премило. То же самое, может быть,
так бы и всем людям...
- Именно! - поддержал, рассмеясь, предводитель, - ваша бабушка дает
прекрасную иллюстрацию к тому трактату, который очень бы хорошо заставить
послушать многих охотников совать руки, куда им не следует.
Но тогда и Юлия Семеновна в насмешку над собою сказала:
- Вот я потому все и вяжу чулки.
- И что же, - сказал князь, - вы по крайней мере наверно никому не
делаете зла.
И, сказав это, он вышел, а я всю ночь чувствовал, что я нахожусь с
такими наипрекраснейшими людьми, каких еще до сей поры не знал, и думал, что
мне этого счастья уже довольно, и пора мне их освободить от себя, и надо уже
идти и пострадать за те бетизы, которые наделал.
Во мне произошел переворот моих понятий.
XXVIII
С возбуждением сердечнейшего чувства я встал рано утром и, як взглянул
на себя, так даже испугался, якiй сморщеноватый, и очи потухлы, и зубы
обнаженны, и все дело дрянь. Кончено мое кавалерство: я старик! Скоро я
увидал Юлию Семеновну и сейчас же ей сказал:
- Позвольте мне провязать один раз в вашем вязании! Она же подала и
удивилась, что я умею, а я ей сказал:
- Вот я теперь и буду это делать в память препочтенной вашей бабушки и
кавалерственной дамы. Она спросила:
- А то для чего вам? А я отвечал:
- Не хочу больше подражать ничьим бетизам, я теперь в здешней жизни уже
конченый.
Она улыбнулась и хотела взять в шутку, но я говорю:
- Это не шутка! Да и довольно мне ветры гонять.
И еще я сказал, что я сильно тронут всем, что от нее добра видел, но не
хочу более отягощать собою великодушие князя и прошу его предоставить меня
моей участи.
Она на меня посмотрела и, вместо того чтобы оспаривать меня, сказала:
"ваше теперешнее настроение так хорошо, что ему не надо препятствовать", и
взялась переговорить за меня с князем, и тот подал мне руку, а другою рукою
обнял меня и сказал: - У вашего фил
- Ах, бетизы! Это слово напоминает мне нашу бабушку, которая была
когда-то красавица и очень светская, а потом, проживши семьдесят лет,
оглохла и все сидела у себя в комнате и чулки вязала. К гостям она не
выходила, потому что тетя Оля, ее старшая дочь и сестра моей матери,
находила ее неприличною. А неприличие состояло в том, что бабушка стала
делать разные "бетизы", как-то: цмокала губами, чавкала, и что всего ужаснее
- постоянно стремилась чистить пальцем нос... Да, да, да! И сделалась она
этим нам невыносима, а между тем в особые семейные дни, когда собирались все
родные и приезжали важные гости, бабушку вспоминали, о ней спрашивали, и
потому ее выводили и сажали к столу, - что было и красиво, потому что она
была кавалерственная дама, но тут от нее и начиналось "сокрушение", а
именно, привыкши одна вязать чулок, она уже не могла сидеть без дела, и пока
она ела вилкой или ложкой, то все шло хорошо, но чуть только руки у нее
освободятся, она сейчас же их и потащит к своему носу... А когда все на нее
вскинутся и закричат: "Перестаньте! Бабушка! Ne faites pas de be-tisesi" (Не
делайте глупостей! (франц.)) - она смотрит и с удивлением спрашивает:
- Что такое? Какую я сделала betise?
И когда ей покажут на нос, она говорит: "А ну вас совсем. Дайте мне
чулок вязать, и betise не будет". И как только ей чулок дадут, она начинает
вязать и ни за что носа не тронет, а сидит премило. То же самое, может быть,
так бы и всем людям...
- Именно! - поддержал, рассмеясь, предводитель, - ваша бабушка дает
прекрасную иллюстрацию к тому трактату, который очень бы хорошо заставить
послушать многих охотников совать руки, куда им не следует.
Но тогда и Юлия Семеновна в насмешку над собою сказала:
- Вот я потому все и вяжу чулки.
- И что же, - сказал князь, - вы по крайней мере наверно никому не
делаете зла.
И, сказав это, он вышел, а я всю ночь чувствовал, что я нахожусь с
такими наипрекраснейшими людьми, каких еще до сей поры не знал, и думал, что
мне этого счастья уже довольно, и пора мне их освободить от себя, и надо уже
идти и пострадать за те бетизы, которые наделал.
Во мне произошел переворот моих понятий.
XXVIII
С возбуждением сердечнейшего чувства я встал рано утром и, як взглянул
на себя, так даже испугался, якiй сморщеноватый, и очи потухлы, и зубы
обнаженны, и все дело дрянь. Кончено мое кавалерство: я старик! Скоро я
увидал Юлию Семеновну и сейчас же ей сказал:
- Позвольте мне провязать один раз в вашем вязании! Она же подала и
удивилась, что я умею, а я ей сказал:
- Вот я теперь и буду это делать в память препочтенной вашей бабушки и
кавалерственной дамы. Она спросила:
- А то для чего вам? А я отвечал:
- Не хочу больше подражать ничьим бетизам, я теперь в здешней жизни уже
конченый.
Она улыбнулась и хотела взять в шутку, но я говорю:
- Это не шутка! Да и довольно мне ветры гонять.
И еще я сказал, что я сильно тронут всем, что от нее добра видел, но не
хочу более отягощать собою великодушие князя и прошу его предоставить меня
моей участи.
Она на меня посмотрела и, вместо того чтобы оспаривать меня, сказала:
"ваше теперешнее настроение так хорошо, что ему не надо препятствовать", и
взялась переговорить за меня с князем, и тот подал мне руку, а другою рукою
обнял меня и сказал: - У вашего фил