бо злодей этот был именно мой Теренька!.. Пожалуйте!.. О, боже
мiй милiй! А кто же был я? Вот только это и есть неизвестно, ибо я сам был
взят на таком непонятном деянии, которое выяснит только наистрожайшее
следствие, то есть: хотел ли я сокрыть следы оного злейшего пропагандиста,
пометая его значки в овраги, или же, наоборот, был с ним в сообществе и
старался те проклятства распустить на всю землю посредством сплава их через
устремившиеся потоки.
XXVII
Когда я это узнал, то сказал предводителю: - Однако, хоть обвинен я
жестоко, но, пусть видит бог, все было не так. - И я попросил его позволения
рассказать, как было, и все, что вы теперь знаете, я рассказал ему и
вошедшей в то время Юлии Семеновне, и когда рассказ мой был доведен до
конца, то я впал в изнеможение - очи мои заплющились, а лицо покрылось
смертною бледностию, и маршалек это заметил и сказал Юлии Семеновне: - Вот
наинесчастнейший человек, который охотился за чужими "волосами", а явился
сам острижен. Какое смешное и жалкое состояние, и сколь подло то, что их до
этого доводят.
А потом они сразу стали говорить дальше по-французски, а я
по-французски много слов знаю, но только говорить не могу, потому что у меня
носового произнесу нет. И тут я услыхал, что всему, что наделалось, я
виноват, ибо я сам взманил Тереньку своим пустословием, что будто и у нас
есть "элементы", тогда как у нас, по словам маршалка, "есть только элементы
для борща и запеканки". А теперь тот Теренька утек, а великий скандал
совершился, и все в волнении, а мне быть в Сибиру! Я же так от всех сих
впечатлений устал, что уже ничего не боялся и думал: "Пусть так и будет, ибо
я злое делал и злого заслужил".
Но маршалек говорил также Юлии Семеновне, "что он все свои силы
употребит, чтобы меня защитить".
И Юлия Семеновна ему тоже отвечала:
- Сделайте это.
Добрые души! И что еще всего дороже: маршалек находил облегчение моей
гадости. Он говорил:
- По совести, я не вижу в нем такой вины, за которую наше общество
могло бы его карать. Что за ужасная среда, в которой жил он: рожден в
деревне и с любовью к простой жизни, а его пошли мыкать туда и сюда и под
видом образования освоивали с такими вещами, которых и знать не стоит. Тут и
Овидий, и "оксиос", и метание орлецов, и припевание при благочестивой казни
во вкусе Жуковского, и свещи, и гребенi "на браду", и знание всех орденов, и
пытание тайностей по "Чину явления истины"... Помилуйте, какая голова может
это выдержать и сохранить здравый ум! Тут гораздо способнее сойти с ума, чем
сохранить оный, - он и сошел...
Юлия же Семеновна его спросила, неужто в самом деле он думает, что я
сумасшедший?
- Да, - отвечал предводитель, - и в этом его счастье: иначе он погиб.
Когда его повезут, я представлю мои за ним наблюдения и буду настаивать,
чтобы прежде суда его отдали на испытание.
- И знаете, - отозвалась Юлия Семеновна, - это будет справедливо; но
только я боюсь, что вас не послушают. А он говорит:
- Наоборот, я уверен в полном успехе... Что им за радость разводить
такую глупую историю и спроваживать к Макару злополучного болвана (это я-то
болван!), которого не выучили никакому полезному делу. Без этого бетизы
неизбежны.
Юлия Семеновна на это сразу не отвечала и размеривала на коленях чулок,
который вязала, а потом улыбнулась
мiй милiй! А кто же был я? Вот только это и есть неизвестно, ибо я сам был
взят на таком непонятном деянии, которое выяснит только наистрожайшее
следствие, то есть: хотел ли я сокрыть следы оного злейшего пропагандиста,
пометая его значки в овраги, или же, наоборот, был с ним в сообществе и
старался те проклятства распустить на всю землю посредством сплава их через
устремившиеся потоки.
XXVII
Когда я это узнал, то сказал предводителю: - Однако, хоть обвинен я
жестоко, но, пусть видит бог, все было не так. - И я попросил его позволения
рассказать, как было, и все, что вы теперь знаете, я рассказал ему и
вошедшей в то время Юлии Семеновне, и когда рассказ мой был доведен до
конца, то я впал в изнеможение - очи мои заплющились, а лицо покрылось
смертною бледностию, и маршалек это заметил и сказал Юлии Семеновне: - Вот
наинесчастнейший человек, который охотился за чужими "волосами", а явился
сам острижен. Какое смешное и жалкое состояние, и сколь подло то, что их до
этого доводят.
А потом они сразу стали говорить дальше по-французски, а я
по-французски много слов знаю, но только говорить не могу, потому что у меня
носового произнесу нет. И тут я услыхал, что всему, что наделалось, я
виноват, ибо я сам взманил Тереньку своим пустословием, что будто и у нас
есть "элементы", тогда как у нас, по словам маршалка, "есть только элементы
для борща и запеканки". А теперь тот Теренька утек, а великий скандал
совершился, и все в волнении, а мне быть в Сибиру! Я же так от всех сих
впечатлений устал, что уже ничего не боялся и думал: "Пусть так и будет, ибо
я злое делал и злого заслужил".
Но маршалек говорил также Юлии Семеновне, "что он все свои силы
употребит, чтобы меня защитить".
И Юлия Семеновна ему тоже отвечала:
- Сделайте это.
Добрые души! И что еще всего дороже: маршалек находил облегчение моей
гадости. Он говорил:
- По совести, я не вижу в нем такой вины, за которую наше общество
могло бы его карать. Что за ужасная среда, в которой жил он: рожден в
деревне и с любовью к простой жизни, а его пошли мыкать туда и сюда и под
видом образования освоивали с такими вещами, которых и знать не стоит. Тут и
Овидий, и "оксиос", и метание орлецов, и припевание при благочестивой казни
во вкусе Жуковского, и свещи, и гребенi "на браду", и знание всех орденов, и
пытание тайностей по "Чину явления истины"... Помилуйте, какая голова может
это выдержать и сохранить здравый ум! Тут гораздо способнее сойти с ума, чем
сохранить оный, - он и сошел...
Юлия же Семеновна его спросила, неужто в самом деле он думает, что я
сумасшедший?
- Да, - отвечал предводитель, - и в этом его счастье: иначе он погиб.
Когда его повезут, я представлю мои за ним наблюдения и буду настаивать,
чтобы прежде суда его отдали на испытание.
- И знаете, - отозвалась Юлия Семеновна, - это будет справедливо; но
только я боюсь, что вас не послушают. А он говорит:
- Наоборот, я уверен в полном успехе... Что им за радость разводить
такую глупую историю и спроваживать к Макару злополучного болвана (это я-то
болван!), которого не выучили никакому полезному делу. Без этого бетизы
неизбежны.
Юлия Семеновна на это сразу не отвечала и размеривала на коленях чулок,
который вязала, а потом улыбнулась