только уже теперь
был день, и у того стола, где кошачьи лапки прыгали, сидит дама в темных
очках и чулок вяжет. Помышляю себе: "Это прехитрый Овидий хощет кого-сь
обратить той Юлией, которую я столь поганьски обидел при жизни моей на земле
в Перегудах и которая принесла на меня жалобу дворянскому маршалу. Но, о
Овидий, сим ли ты хочешь мене наказать, когда я именно рад, что вижу ее
подобие и могу теперь просить ее простить мне мое окаянство". И чтобы не
откладывать сего, произнес: "Простите меня!", но, произнеся эти слова, и сам
не узнал своего голоса.
А она быстро встала и, тихо подняв пальчик, шепнула:
- Не говорите. Это нельзя вам! - и поправила мне что-то у моего лица и
вышла, а вместо нее пришел: кто вы бы думали?.. А ей-богу, пришел сам
маршалек!
Ну, тут я уже припомнил не одного Овидия, а и Лукиана и с его встречами
и разговорами в царстве мертвых и, дивясь одним глазом на вошедшего,
подумал:
"Эге, друг ученый! И ты тут! Не спасла, видно, и тебя твоя ученость!"
А он заметил, что у меня один глаз открытый, и спросил:
- Можете ли вы открыть другой глаз? Я ему вместо ответа открыл мой
другой глаз, а сам спросил:
- А вы, ваше сиятельство, когда же почили на земле, и переселились сюда
в вечность?
Он меня отчего-сь не понял, и я его лучше переспросил:
- Як давно вы изволили вмереть? - На сие он уже улыбнулся и отвечал:
- Нет; мы с вами пока еще находимся в старом состоянии, в кожаных
ризах. Да нам и необходимо тут еще кое с чем разделаться.
Я не все понял, но с этих пор начал приходить в себя все чаще и на
более продолжительное время и все видел около себя то самого предводителя
князя Мамуру, то Юлию Семеновну, ибо это была ена самая. Он и она вырвали
меня, як поэты говорят, "из жадных челюстей смерти", и мало-помалу Юлия
Семеновна в добрейших разговорах открыла мне, что я теперь нахожусь в
маршалковом доме и содерживаюсь тут уже более як шесть недель, а привезен я
сюда в бесчувственной горячке, самим же им - маршалком, который обрел меня в
безумии моем бегавшего под моленьями и дождем и ловящего листки
типографские, разносимые вдаль бешеными ручьями. Маршалек же тогда ехал с
какого-то служебного дела, и его сопровождали соседний становой и еще
кто-то, и всем им мое безумие явлено ясно, и поличье распространения
революционных бумаг они взяли, а меня маршалек всадил к себе в коляску и
привез к себе как весьма больного.
Я же все это слушал и удивлялся и не воображал того, что это только
одна капля из того всеудивленного моря, которое на меня хлынуло, а именно,
что я совсем не в гостях, а почитаюсь живущим у князя под домашним арестом,
доколе можно меня при облегчении недуга оттарабанить в одно из мест
заключения, и что для караула меня на кухне живут два человека.
Вот вам и поздоров боже! Маршалек обязан был известить, когда мне
полегчает, и тогда меня увезут в заключение и будут судить за мои
преступления. Преступления же мои были самого ужасного характера, ибо я
напал на дороге на самоискуснейшего агента, который послан был выследить и
изловить самого дерзновеннейшего потрясователя, распространявшего листки, и
я собственноручно сего агента сцапал вместо преступника, и лишил его
свободы, и тем способствовал тому, что потрясователь сокрылся, притом на
моей лошади, и
был день, и у того стола, где кошачьи лапки прыгали, сидит дама в темных
очках и чулок вяжет. Помышляю себе: "Это прехитрый Овидий хощет кого-сь
обратить той Юлией, которую я столь поганьски обидел при жизни моей на земле
в Перегудах и которая принесла на меня жалобу дворянскому маршалу. Но, о
Овидий, сим ли ты хочешь мене наказать, когда я именно рад, что вижу ее
подобие и могу теперь просить ее простить мне мое окаянство". И чтобы не
откладывать сего, произнес: "Простите меня!", но, произнеся эти слова, и сам
не узнал своего голоса.
А она быстро встала и, тихо подняв пальчик, шепнула:
- Не говорите. Это нельзя вам! - и поправила мне что-то у моего лица и
вышла, а вместо нее пришел: кто вы бы думали?.. А ей-богу, пришел сам
маршалек!
Ну, тут я уже припомнил не одного Овидия, а и Лукиана и с его встречами
и разговорами в царстве мертвых и, дивясь одним глазом на вошедшего,
подумал:
"Эге, друг ученый! И ты тут! Не спасла, видно, и тебя твоя ученость!"
А он заметил, что у меня один глаз открытый, и спросил:
- Можете ли вы открыть другой глаз? Я ему вместо ответа открыл мой
другой глаз, а сам спросил:
- А вы, ваше сиятельство, когда же почили на земле, и переселились сюда
в вечность?
Он меня отчего-сь не понял, и я его лучше переспросил:
- Як давно вы изволили вмереть? - На сие он уже улыбнулся и отвечал:
- Нет; мы с вами пока еще находимся в старом состоянии, в кожаных
ризах. Да нам и необходимо тут еще кое с чем разделаться.
Я не все понял, но с этих пор начал приходить в себя все чаще и на
более продолжительное время и все видел около себя то самого предводителя
князя Мамуру, то Юлию Семеновну, ибо это была ена самая. Он и она вырвали
меня, як поэты говорят, "из жадных челюстей смерти", и мало-помалу Юлия
Семеновна в добрейших разговорах открыла мне, что я теперь нахожусь в
маршалковом доме и содерживаюсь тут уже более як шесть недель, а привезен я
сюда в бесчувственной горячке, самим же им - маршалком, который обрел меня в
безумии моем бегавшего под моленьями и дождем и ловящего листки
типографские, разносимые вдаль бешеными ручьями. Маршалек же тогда ехал с
какого-то служебного дела, и его сопровождали соседний становой и еще
кто-то, и всем им мое безумие явлено ясно, и поличье распространения
революционных бумаг они взяли, а меня маршалек всадил к себе в коляску и
привез к себе как весьма больного.
Я же все это слушал и удивлялся и не воображал того, что это только
одна капля из того всеудивленного моря, которое на меня хлынуло, а именно,
что я совсем не в гостях, а почитаюсь живущим у князя под домашним арестом,
доколе можно меня при облегчении недуга оттарабанить в одно из мест
заключения, и что для караула меня на кухне живут два человека.
Вот вам и поздоров боже! Маршалек обязан был известить, когда мне
полегчает, и тогда меня увезут в заключение и будут судить за мои
преступления. Преступления же мои были самого ужасного характера, ибо я
напал на дороге на самоискуснейшего агента, который послан был выследить и
изловить самого дерзновеннейшего потрясователя, распространявшего листки, и
я собственноручно сего агента сцапал вместо преступника, и лишил его
свободы, и тем способствовал тому, что потрясователь сокрылся, притом на
моей лошади, и