и я попадусь с поличным в
политическом деле! Надо иметь энергию и отвагу, щоб это избавить... Надо все
это упредить".
XXVI
И вот я вскочил и начал хапать все сии проклятые бумажки! Хотел,
знаете, щоб стащить их все чисто куда-нибудь в ров или в болото и там их
чем-нибудь завалить или затоптать, щобы они там исчезли и не помянулись. Аж
як все похватал и понес под сим страшнейшим дождем и ужаснейшими в мире
блистаниями огненной молоньи, то не бачил сам, куда и иду, и попал в сем
незнакомом лесу действительно на край глубоченного оврага и престрашнейшим
манером загремел вниз вместе с целою глыбою размокшей глины. И тут, при сем
ужасном падении, все те шпаргалки у меня из рук выбило и помчало их
неодоленным бурным потоком, в котором и сам я, крутясь, заливался и уже
погибал безвозвратно; но бытие мое, однако, было сохранено, и я, вообразите,
увидал себя в приятнейшем покое, который сначала принял было за жилище
другого мира, и лежал я на мягкой чистейшей от серебра покрытою простынею
постели, а близ моего изголовья поставлен был столик, а на нем лекарства, а
невдалеке еще навпротив меня другой столик, а на нем тихо-тихесенько свiтит
ласковым светом превосходнейшая лампа, принакрытая сверху зеленой
тафтицей... А далее смотрю и вижу, что в самом месте, где освещено лампой,
что-то скоро-скоро мелькает! Я подумал: что это такое, точно как будто лапка
серой кошечки или еще что? Но никак не могу разобрать въяве: где ж это я и
по якому такому случаю? И так все лежу и що-сь такое думаю, но, однако, себе
чувствую, что мне очень прекрасно. Верно, думаю, это, может быть, и есть
"егда приидеши во царствие". Ну да, так это и есть: был я человек, и делал
разные поганые дела, и залился в потоке воды, и умер, и, должно быть, по
якой, мабуть, ошибке я попал теперь в рай. А може, мне так и следует за то,
що я находился в некое время при архиерейском служении. А может быть, я и с
сией заслугою рая все-таки еще недостоин, и это не рай, а что-нибудь из
языческих Овидиевых превращений. И даже это скорей буде так для того, что в
раю все сидят и сшвают: "свят, свят, свят", а тут совсем пения нет, а
тиш-нота, и меня уже как молонья в памяти все прожигает, что я был становой
в Перегудах, и вот я возлюбил почести, от коих напали на меня безумные
мечты, и начал я искать не сущих в моем стане потрясователей основ, и начал
я за кем-то гоняться и чрез долгое время был в страшнейшей тревоге, а потом
внезапно во что-то обращен, в якое-сь тишайшее существо, и помещен в сем
очаровательном месте, и что перед глазами моими мигает-то мне непонятное, -
ибо это какие-то непонятные мне малые существа, со стручок роста, вроде тех
карликов, которых, бывало, в детстве во сне видишь, и вот они между собою
как бы борются и трясут железными кольями, от блыщания коих меня замаячило,
и я вновь потерял сознание, и потом опять себе вспомнил, когда кто-то
откуда-то взошел и тихо прошептал:
- Как сегодня наш больной?
А другой голос так же тихо отвечал:
- Ему лучше. Доктор надеется, что сегодня он придет в сознание.
Первый голос мне был совсем незнаком, а второй я как будто где-то
слышал. Только я опять не разбираю, что они шепчут, и серые карлики с
стальными копьями спрятались, и потом опять будто через неякое
неопределенное время знову вижу ту же приятную комнату, но
политическом деле! Надо иметь энергию и отвагу, щоб это избавить... Надо все
это упредить".
XXVI
И вот я вскочил и начал хапать все сии проклятые бумажки! Хотел,
знаете, щоб стащить их все чисто куда-нибудь в ров или в болото и там их
чем-нибудь завалить или затоптать, щобы они там исчезли и не помянулись. Аж
як все похватал и понес под сим страшнейшим дождем и ужаснейшими в мире
блистаниями огненной молоньи, то не бачил сам, куда и иду, и попал в сем
незнакомом лесу действительно на край глубоченного оврага и престрашнейшим
манером загремел вниз вместе с целою глыбою размокшей глины. И тут, при сем
ужасном падении, все те шпаргалки у меня из рук выбило и помчало их
неодоленным бурным потоком, в котором и сам я, крутясь, заливался и уже
погибал безвозвратно; но бытие мое, однако, было сохранено, и я, вообразите,
увидал себя в приятнейшем покое, который сначала принял было за жилище
другого мира, и лежал я на мягкой чистейшей от серебра покрытою простынею
постели, а близ моего изголовья поставлен был столик, а на нем лекарства, а
невдалеке еще навпротив меня другой столик, а на нем тихо-тихесенько свiтит
ласковым светом превосходнейшая лампа, принакрытая сверху зеленой
тафтицей... А далее смотрю и вижу, что в самом месте, где освещено лампой,
что-то скоро-скоро мелькает! Я подумал: что это такое, точно как будто лапка
серой кошечки или еще что? Но никак не могу разобрать въяве: где ж это я и
по якому такому случаю? И так все лежу и що-сь такое думаю, но, однако, себе
чувствую, что мне очень прекрасно. Верно, думаю, это, может быть, и есть
"егда приидеши во царствие". Ну да, так это и есть: был я человек, и делал
разные поганые дела, и залился в потоке воды, и умер, и, должно быть, по
якой, мабуть, ошибке я попал теперь в рай. А може, мне так и следует за то,
що я находился в некое время при архиерейском служении. А может быть, я и с
сией заслугою рая все-таки еще недостоин, и это не рай, а что-нибудь из
языческих Овидиевых превращений. И даже это скорей буде так для того, что в
раю все сидят и сшвают: "свят, свят, свят", а тут совсем пения нет, а
тиш-нота, и меня уже как молонья в памяти все прожигает, что я был становой
в Перегудах, и вот я возлюбил почести, от коих напали на меня безумные
мечты, и начал я искать не сущих в моем стане потрясователей основ, и начал
я за кем-то гоняться и чрез долгое время был в страшнейшей тревоге, а потом
внезапно во что-то обращен, в якое-сь тишайшее существо, и помещен в сем
очаровательном месте, и что перед глазами моими мигает-то мне непонятное, -
ибо это какие-то непонятные мне малые существа, со стручок роста, вроде тех
карликов, которых, бывало, в детстве во сне видишь, и вот они между собою
как бы борются и трясут железными кольями, от блыщания коих меня замаячило,
и я вновь потерял сознание, и потом опять себе вспомнил, когда кто-то
откуда-то взошел и тихо прошептал:
- Как сегодня наш больной?
А другой голос так же тихо отвечал:
- Ему лучше. Доктор надеется, что сегодня он придет в сознание.
Первый голос мне был совсем незнаком, а второй я как будто где-то
слышал. Только я опять не разбираю, что они шепчут, и серые карлики с
стальными копьями спрятались, и потом опять будто через неякое
неопределенное время знову вижу ту же приятную комнату, но