рый и согревься, мечтаю,
як оный гоголевский Дмухонец: що-то теперь из Петербурга, какую мне
кавалерию вышлют: чи голубую, чи синюю? И не замечаю, как, несмотря на все
торжествование моей победы и одоления, нападает на меня ожесточенный сон, и
повозка моя по грязи плывет, дождь сверху по коже хлюпае, а я под буркою
сплю, як правый богатырь, и вижу во сне свое торжество: вот он,
потрясователь, сидит, и руки ему схвачены, и рот завязан, но все меня хочет
укусить, и, наконец, укусил. И я на этом возбудился от сна; и вижу, что
время уже стало no-ночи, и что мы находимся в каком-то как будто незнакомом
мне диком и темном лесе, и что мы для чего-то не едем, а стоим, и Тереньки
на козлах нет, а он что-то наперед лошадей ворочается, или как-то лазит, и
одного резвого коня уже выпряг, а другого по копытам стучит, и этот конь от
тех ударений -дергает и всю повозку сотрясает.
Я ему закричал: - Теренька! Что это? Отчего кони так дергают и
сотрясают?
А он отвечает:
- Молчать!
- Как молчать? Где мы?
- Не знаю!
- Что это за глупости! Как ты не знаешь?!
- Я хотел по ближней дорожке через лес проехать, да вот в лесу и
запутался.
- Ты, верно, с ума сошел и хочешь меня убить!..
- Не стоит рук пачкать.
- Кацап проклятый! Тебе все стоит: хоть копеечку за душу взять, и то
выгодно: сто душ загубишь и сто копеек возьмешь! Вот тебе и рубль! Но я тебе
лучше так все деньги отдам, только ты меня, пожалуйста, не убивай.
А он на эти слова уже не отвечал, а вывел пристяжную в сторону и
сказал:
- Прощай, болван! Жди себе орден бешеной собаки! - и поскакал и
скрылся.
Представьте себе вдруг такое обращение и как я остался один среди
незнакомого леса с одним конем и не могу себе вообразить: где я и что со
мною этот настоящий разбойник уделал?
А он такое уделал, что нельзя было и понять иначе, как то, что он
достал мгновенное помешательство или имел глубокий умысел, ибо он, как уже
сказано, ускакал на пристяжном, покинув тут и свой кучерский армяк и Христин
платок, которым был закутан - очевидно, от мнимой зубной боли, а другому
коренному коню он, негодяй, под копыта два гвоздя забил! Ну, не варвар ли
это, кацапская рожа! Боже мiй милi, что за положение! А дождь так и хлыще, а
конь больной ногой мотае и стукае, аж смотреть его жалостно... Думаю:
посмотрю-ка я, чи нема у меня под сиденьем клещей, - может быть, я ими хоть
одного гвоздя у несчастного коняки вытащу. И с тiм, знаете, только що снял
подушку с сиденья, как вдруг что же там вижу: полно место тiх самых
гаспiдских листков, що и "мы не так живем и как надо" и прочие неподобные
глаголы.
Я и упал на колени, а руки расставил, щоб покрыть еию несподиванную
подлость! И тут вдруг мне ясно в очи ударило, что ведь это очевидно, что
потрясователь-то чуть ли не кто другой и был, как сам мой Теренька, по
прозванью Дарвалдай-лихой; и вот я, я сам служил ему для удобства развозить
по всем местам его проклятые шпаргалки!.. И вот оно... вот тут же при мне
находится все самополнейшее на меня доказательство моей самой настоящей
болванской неспособности и несмотренья...
И подумал я себе: "А и що ж то буде за акциденция, як я буду сидеть над
теми листками в брычке да буду недоумевать да плакать? Дождь перейдет, и по
дороге непременно кто-нибудь покажется,
як оный гоголевский Дмухонец: що-то теперь из Петербурга, какую мне
кавалерию вышлют: чи голубую, чи синюю? И не замечаю, как, несмотря на все
торжествование моей победы и одоления, нападает на меня ожесточенный сон, и
повозка моя по грязи плывет, дождь сверху по коже хлюпае, а я под буркою
сплю, як правый богатырь, и вижу во сне свое торжество: вот он,
потрясователь, сидит, и руки ему схвачены, и рот завязан, но все меня хочет
укусить, и, наконец, укусил. И я на этом возбудился от сна; и вижу, что
время уже стало no-ночи, и что мы находимся в каком-то как будто незнакомом
мне диком и темном лесе, и что мы для чего-то не едем, а стоим, и Тереньки
на козлах нет, а он что-то наперед лошадей ворочается, или как-то лазит, и
одного резвого коня уже выпряг, а другого по копытам стучит, и этот конь от
тех ударений -дергает и всю повозку сотрясает.
Я ему закричал: - Теренька! Что это? Отчего кони так дергают и
сотрясают?
А он отвечает:
- Молчать!
- Как молчать? Где мы?
- Не знаю!
- Что это за глупости! Как ты не знаешь?!
- Я хотел по ближней дорожке через лес проехать, да вот в лесу и
запутался.
- Ты, верно, с ума сошел и хочешь меня убить!..
- Не стоит рук пачкать.
- Кацап проклятый! Тебе все стоит: хоть копеечку за душу взять, и то
выгодно: сто душ загубишь и сто копеек возьмешь! Вот тебе и рубль! Но я тебе
лучше так все деньги отдам, только ты меня, пожалуйста, не убивай.
А он на эти слова уже не отвечал, а вывел пристяжную в сторону и
сказал:
- Прощай, болван! Жди себе орден бешеной собаки! - и поскакал и
скрылся.
Представьте себе вдруг такое обращение и как я остался один среди
незнакомого леса с одним конем и не могу себе вообразить: где я и что со
мною этот настоящий разбойник уделал?
А он такое уделал, что нельзя было и понять иначе, как то, что он
достал мгновенное помешательство или имел глубокий умысел, ибо он, как уже
сказано, ускакал на пристяжном, покинув тут и свой кучерский армяк и Христин
платок, которым был закутан - очевидно, от мнимой зубной боли, а другому
коренному коню он, негодяй, под копыта два гвоздя забил! Ну, не варвар ли
это, кацапская рожа! Боже мiй милi, что за положение! А дождь так и хлыще, а
конь больной ногой мотае и стукае, аж смотреть его жалостно... Думаю:
посмотрю-ка я, чи нема у меня под сиденьем клещей, - может быть, я ими хоть
одного гвоздя у несчастного коняки вытащу. И с тiм, знаете, только що снял
подушку с сиденья, как вдруг что же там вижу: полно место тiх самых
гаспiдских листков, що и "мы не так живем и как надо" и прочие неподобные
глаголы.
Я и упал на колени, а руки расставил, щоб покрыть еию несподиванную
подлость! И тут вдруг мне ясно в очи ударило, что ведь это очевидно, что
потрясователь-то чуть ли не кто другой и был, как сам мой Теренька, по
прозванью Дарвалдай-лихой; и вот я, я сам служил ему для удобства развозить
по всем местам его проклятые шпаргалки!.. И вот оно... вот тут же при мне
находится все самополнейшее на меня доказательство моей самой настоящей
болванской неспособности и несмотренья...
И подумал я себе: "А и що ж то буде за акциденция, як я буду сидеть над
теми листками в брычке да буду недоумевать да плакать? Дождь перейдет, и по
дороге непременно кто-нибудь покажется,