как бы обиделась, но потом сейчас же себя
притишила и говорит:
- Обольщение богатства заглушает слово.
- Превосходно, - говорю, - превосходно! Многообожаемая, превосходно!
Ах, если бы это все так понимали!
- И это так и должно понимать и говорить людям, чтобы они не считали за
хорошее быть на месте тех, которые презирают бедных, и притесняют их, и
ведут в суды, и бесславят их имя.
- Ах, - говорю, - как хорошо! Ах, как хорошо! Извините меня, что я себе
это даже запишу, ибо я боюсь, что не сохраню сих слов так просто и ясно в
своей памяти.
А она преспокойно, как кур во щи, лезет.
- Пожалуйста, - говорит даже, - запишите. А я уже вижу, что она так
совершенно глупа и простодушна, и говорю:
- Только вот что-сь, я как будто кружовником перст защепил, и мне
писать трудно: не сделаете ли вы мне одолжения: не впишете ли эти слова
своею ручкою в мою книжечку?
А она отвечает:
- С удовольствием.
Да! да! Отвечает: "с удовольствием", и в ту же минуту берет из моих рук
книжку и ничтоже сумняся крупным и твердым почерком, вроде архиерейского,
пишет, сначала в одну строку: "Обольщение богатства заглушает слово", а
потом с красной строки: "Богатые притесняют вас, и влекут вас в суды, и
бесславят ваше доброе имя".
Все так и отляпала - своею рукою прописала так, что мне ее даже очень
жалко стало, и я сказал:
- Благодарю, наисердечнейше вас благодарю, многообожаемая! - и хотел
поцеловать ручку, которая у нее префинтикультепная, но она руку скрыла, и я
не добивался и выскочил к Дмитрию Афанасьевичу и говорю ему:
- Видели?
Отвечает:
- Видел.
- Ну и что же?
Он только гримасу скосил.
И я его поддержал: конечно, говорю, поза рожи ее еще ничего - к ней
привыкнуть можно, и ручка очень белая и финтикультепная, но морали
нравственности ее такие, что я ее должен сгубить, и она уже у меня в
кармане.
И Дмитрий Афанасьевич меня похвалил и сказал:
- Ты, брат, однако, хват!
- А вы же обо мне, - говорю, - как думали?
- Я, - говорит, - не полагал, что ты с дамами такой бедовый.
- О, я, - говорю, - бываю еще гораздо бедовейше, чем это! - И так,
знаете, разошелся, что действительно за чаем уже не стал этой барышне ни в
чем покою давать и прямо начал казнить города и всю городскую учебу и
жительство, що там все дорого, и бiсова тiснота, и ни простора, ни тишноты
нет.
Но она тихо заметила, что зато там происходит движенье науки.
- Ну, я, - говорю, - этого за важное не почитаю, а вот что я там
наилучшего заметил, это только то, что вместо всех удовольствий по проминаже
ходят вечером натянутые дамы, и за ними душистым горошком пахнет.
А когда она сказала, что в нашей степной местности даже и лесов нет, то
я отвечал:
- То и что ж такое! Правда, что у нас нет лесов, где гулять, но зато у
нас, у Дмитрия Афанасьевича, такой сад, что не только гулять, но можно
блудить страшней, чем в лесу.
Дмитрий Афанасьевич предоволен был и надавил меня под столом ногой в
ногу, а она вдруг подвысила на меня свои окуляры и спрашивает:
- На каком вы это языке говорите?
- На российском-с.
- Ну так вы ошибаетесь: это совсем язык не российский.
- А какой же-с?
- Мне кажется, это язык глупого и невоспитанного человека.
И с сим встала и вышла.
- Какова-с!
Дмитр
притишила и говорит:
- Обольщение богатства заглушает слово.
- Превосходно, - говорю, - превосходно! Многообожаемая, превосходно!
Ах, если бы это все так понимали!
- И это так и должно понимать и говорить людям, чтобы они не считали за
хорошее быть на месте тех, которые презирают бедных, и притесняют их, и
ведут в суды, и бесславят их имя.
- Ах, - говорю, - как хорошо! Ах, как хорошо! Извините меня, что я себе
это даже запишу, ибо я боюсь, что не сохраню сих слов так просто и ясно в
своей памяти.
А она преспокойно, как кур во щи, лезет.
- Пожалуйста, - говорит даже, - запишите. А я уже вижу, что она так
совершенно глупа и простодушна, и говорю:
- Только вот что-сь, я как будто кружовником перст защепил, и мне
писать трудно: не сделаете ли вы мне одолжения: не впишете ли эти слова
своею ручкою в мою книжечку?
А она отвечает:
- С удовольствием.
Да! да! Отвечает: "с удовольствием", и в ту же минуту берет из моих рук
книжку и ничтоже сумняся крупным и твердым почерком, вроде архиерейского,
пишет, сначала в одну строку: "Обольщение богатства заглушает слово", а
потом с красной строки: "Богатые притесняют вас, и влекут вас в суды, и
бесславят ваше доброе имя".
Все так и отляпала - своею рукою прописала так, что мне ее даже очень
жалко стало, и я сказал:
- Благодарю, наисердечнейше вас благодарю, многообожаемая! - и хотел
поцеловать ручку, которая у нее префинтикультепная, но она руку скрыла, и я
не добивался и выскочил к Дмитрию Афанасьевичу и говорю ему:
- Видели?
Отвечает:
- Видел.
- Ну и что же?
Он только гримасу скосил.
И я его поддержал: конечно, говорю, поза рожи ее еще ничего - к ней
привыкнуть можно, и ручка очень белая и финтикультепная, но морали
нравственности ее такие, что я ее должен сгубить, и она уже у меня в
кармане.
И Дмитрий Афанасьевич меня похвалил и сказал:
- Ты, брат, однако, хват!
- А вы же обо мне, - говорю, - как думали?
- Я, - говорит, - не полагал, что ты с дамами такой бедовый.
- О, я, - говорю, - бываю еще гораздо бедовейше, чем это! - И так,
знаете, разошелся, что действительно за чаем уже не стал этой барышне ни в
чем покою давать и прямо начал казнить города и всю городскую учебу и
жительство, що там все дорого, и бiсова тiснота, и ни простора, ни тишноты
нет.
Но она тихо заметила, что зато там происходит движенье науки.
- Ну, я, - говорю, - этого за важное не почитаю, а вот что я там
наилучшего заметил, это только то, что вместо всех удовольствий по проминаже
ходят вечером натянутые дамы, и за ними душистым горошком пахнет.
А когда она сказала, что в нашей степной местности даже и лесов нет, то
я отвечал:
- То и что ж такое! Правда, что у нас нет лесов, где гулять, но зато у
нас, у Дмитрия Афанасьевича, такой сад, что не только гулять, но можно
блудить страшней, чем в лесу.
Дмитрий Афанасьевич предоволен был и надавил меня под столом ногой в
ногу, а она вдруг подвысила на меня свои окуляры и спрашивает:
- На каком вы это языке говорите?
- На российском-с.
- Ну так вы ошибаетесь: это совсем язык не российский.
- А какой же-с?
- Мне кажется, это язык глупого и невоспитанного человека.
И с сим встала и вышла.
- Какова-с!
Дмитр