Я не понимаю, что вы мне говорите.
- Совершенно верно, - отвечаю, - но я сейчас буду вам матевировать: я
поврежденный человек... Она отодвигается от меня дальше.
- Дело в том, - говорю, - что я повредил себе письменными занятиями
остроту зрения и теперь хочу себе приобресть притемненные окуляры или очки,
да не знаю, где они покупаются. Да. И не знаю тоже и того, почем они
платятся; да, а самое главное - я не знаю, що в их за сила? - сгодятся они
мне или совсем не сгодятся? А потому, будьте вы милосерденьки,
многообожаемая Юлия Семеновна, позвольте мне посмотреть в ваши окуляры!
Она отвечает:
- Сделайте милость! - и снимает с себя очки без всякой хитрости.
А я будто не умею с ними обращаться и все ее расспрашиваю, как их
надеть, а сам гляжу ей в открытые глаза и, представьте, вижу серые глазки, и
весьма очень милые, и вся поза рожицы у ней самая приятная. Только маленькая
краснота в глазках.
Я померил очки и сейчас же их снял назад и говорю:
- Покорно вас благодарю. Мне в них неловко. Она отвечает, что к этому
надо привыкнуть.
- А позвольте узнать, вы же давно к ним привыкли?
- Давно.
- А смею ли спросить, с якого поводу? Она помолчала, а потом говорит:
- Если это вас интересует - я была больна.
- Так; а чем вы, на какую болезнь страдали, осмелюсь спросить?
- У меня был тиф.
- О, тиф, это пренаитяжелейшая болезнь: все волосья як раз и выпадут.
Без сомнения, в этих обстоятельствах вы и остриглись?
Она улыбнулась и говорит: - Да.
- Что же, - говорю, - это гораздо разумнейше, нежели чем совсем плешкой
остаться. Ужасно как некрасиво - особно на женщине.
Она опять улыбнулась и читает сиротинке, а я перебил:
- А впрочем, - говорю, - для вас, как для девицы небогатого звания,
тоже нейдет и стрижка! Она не теряется, но вдруг надменно отвечает:
- При чем же тут является звание?
- А как же, - говорю, - те, що богатого сословия, то они що хотят, то и
могут делать, и могут всякие моды уставлять, а мы над собою не властны.
А она вдруг отвечает:
- Извините: я не имею чести вас знать и не желаю отвечать на ваши
суждения.
- Разве они не кажутся вам справедливыми?
- Нет; и к тому же они мне совсем не интересны. Я спрашиваю:
- А какое это вы вязанье вяжете? Это что-то просто аляповатое, а не
дамское.
- Это чулки.
- Да вижу, вижу: действительно чулки, и еще грубые. Кому же это?
- У кого их нет.
- Ага! - для беднейшей братии... Превосходное чувство это сострадание.
Но мы, знаете, вот по обязанности бываем должны участвовать в сборе податей
и продавать так называемые "крестьянские излишки", - так, господи боже, что
только делать приходится. Ужасть!
- Зачем же вы делаете то, чему после ужасаетесь?
"Ага! - думаю себе, - не стерпела, заговорило ретивое!"
И я к ней сразу же пододвинулся, и преглубоко вздохнул из души, и
сказал с сожалительной грустью:
- Эх-эх, многообожаемая Юлия Семеновна; если б вы все то видели и
знали, яки обиды и неправды дiятся, то вы бы, наверно, кровавыми слезами
плакали.
Она мне ничего не ответила и стала знову показывать ребенку, как чулок
вязать.
Вижу - девка хитрейшая! Я опять помолчал, и опять сделал к ней умильные
очи, и говорю: - А позвольте мне узнать: какое ваше понятие о богатых и
бедных?
Она же на это поначалу
- Совершенно верно, - отвечаю, - но я сейчас буду вам матевировать: я
поврежденный человек... Она отодвигается от меня дальше.
- Дело в том, - говорю, - что я повредил себе письменными занятиями
остроту зрения и теперь хочу себе приобресть притемненные окуляры или очки,
да не знаю, где они покупаются. Да. И не знаю тоже и того, почем они
платятся; да, а самое главное - я не знаю, що в их за сила? - сгодятся они
мне или совсем не сгодятся? А потому, будьте вы милосерденьки,
многообожаемая Юлия Семеновна, позвольте мне посмотреть в ваши окуляры!
Она отвечает:
- Сделайте милость! - и снимает с себя очки без всякой хитрости.
А я будто не умею с ними обращаться и все ее расспрашиваю, как их
надеть, а сам гляжу ей в открытые глаза и, представьте, вижу серые глазки, и
весьма очень милые, и вся поза рожицы у ней самая приятная. Только маленькая
краснота в глазках.
Я померил очки и сейчас же их снял назад и говорю:
- Покорно вас благодарю. Мне в них неловко. Она отвечает, что к этому
надо привыкнуть.
- А позвольте узнать, вы же давно к ним привыкли?
- Давно.
- А смею ли спросить, с якого поводу? Она помолчала, а потом говорит:
- Если это вас интересует - я была больна.
- Так; а чем вы, на какую болезнь страдали, осмелюсь спросить?
- У меня был тиф.
- О, тиф, это пренаитяжелейшая болезнь: все волосья як раз и выпадут.
Без сомнения, в этих обстоятельствах вы и остриглись?
Она улыбнулась и говорит: - Да.
- Что же, - говорю, - это гораздо разумнейше, нежели чем совсем плешкой
остаться. Ужасно как некрасиво - особно на женщине.
Она опять улыбнулась и читает сиротинке, а я перебил:
- А впрочем, - говорю, - для вас, как для девицы небогатого звания,
тоже нейдет и стрижка! Она не теряется, но вдруг надменно отвечает:
- При чем же тут является звание?
- А как же, - говорю, - те, що богатого сословия, то они що хотят, то и
могут делать, и могут всякие моды уставлять, а мы над собою не властны.
А она вдруг отвечает:
- Извините: я не имею чести вас знать и не желаю отвечать на ваши
суждения.
- Разве они не кажутся вам справедливыми?
- Нет; и к тому же они мне совсем не интересны. Я спрашиваю:
- А какое это вы вязанье вяжете? Это что-то просто аляповатое, а не
дамское.
- Это чулки.
- Да вижу, вижу: действительно чулки, и еще грубые. Кому же это?
- У кого их нет.
- Ага! - для беднейшей братии... Превосходное чувство это сострадание.
Но мы, знаете, вот по обязанности бываем должны участвовать в сборе податей
и продавать так называемые "крестьянские излишки", - так, господи боже, что
только делать приходится. Ужасть!
- Зачем же вы делаете то, чему после ужасаетесь?
"Ага! - думаю себе, - не стерпела, заговорило ретивое!"
И я к ней сразу же пододвинулся, и преглубоко вздохнул из души, и
сказал с сожалительной грустью:
- Эх-эх, многообожаемая Юлия Семеновна; если б вы все то видели и
знали, яки обиды и неправды дiятся, то вы бы, наверно, кровавыми слезами
плакали.
Она мне ничего не ответила и стала знову показывать ребенку, как чулок
вязать.
Вижу - девка хитрейшая! Я опять помолчал, и опять сделал к ней умильные
очи, и говорю: - А позвольте мне узнать: какое ваше понятие о богатых и
бедных?
Она же на это поначалу