сователя из отдаленной тьмы и шепотал ему:
"Приходи, друже! Не бойся, чего тобi себя долго томить! Ведь долго или
коротко, все равно, душко мое, твоя доля пропаща; но чем ты сдашься
кому-нибудь, человеку нечувствительному или у которого уже есть орден, то
лучше сдайся мне! Я тебя, душко, и покормлю хорошо, и наливки дам пить, и в
бане помыю, а по смерти, когда тебя задавят, я тебя помнить обещаюсь..." А
он все не идет, и опять меня томит забота: как бы его найти и поймать? И
думаешь, и не спишь, и молишься, и даже все спутаешь вместе, мечты и
молитвы. Читаешь: "Господи! аще хощу или аще не хощу, спаси мя, и аще мечты
мои безумны..." и тут вдруг опомнишься, и все бросишь, и начинаешь
соображать. Сказано, что хорошо стараться ни в чем не уважать суду, да як же
таки, помилуйте меня, я, малый полицейский чин, который только с певчими
курс кончил, и вдруг я смею не уважать университанта, председателя того
самого велегласного судилища, которое приветствовано с такой радостью!
Возможно ли? Правда, что всенепобедимый Вековечкин изъяснил, что
"приветствия ничего не значат!" "И ты, - сказал он, - где сие необходимо -
приветствуй, а сам все подстроивай ему в пику, так, щоб везде выходили
какие-нибудь глупости; так их и одолеем, бо этому никак нельзя быть, чтобы
всех людей одинаково судить, и хотя это все установлено, но знову должно
отмениться". Ну, хорошо!
А потом припоминаю: що же он еще мне указывал? Ага! щоб проникать в
"настроение умов в народе". Но какие же, помилуйте, в Перегудах настроения
умов? Но, однако, думаю себе: дай попробую! И вот я еду раз в ночи со своим
кучером Стецьком и пытаю его настроение!
- Чуешь ли, - говорю, - Стецько; чи звисно тобi, що у нас за люди живут
в Перегудах?
- Що такое?! - переспросил Стецько и со удивлением.
Я опять повторил, а он отвечает;
- Ну, известно.
- А що они себе думают?
- Бог з вами: що се вам сдалось такие глупости!
- Это, братец, не глупости, а это теперь надо по службе.
- Чужие думки знать?
- Да. Стецько молчит.
- Ну что ж ты молчишь? Скажи!
- А що говорить?
- Что ты думаешь.
- Ничего не думаю.
- Как же так ничего не думаешь! Вот я тебе що-сь говорю, ну, а ты що же
о том думаешь?
- Я думаю, що вы брешете.
- Так! А я тебе скажу, что ты так думаешь для того, що ты дурень.
- Може, и так.
- А ты подумай: не знаешь ли, кто як по-другому думае? - А вже ж не
знаю! Хиба это можно чужие думки знать!
- А як бы ты знав?
- Ну, то що тогда?
- Сказал бы ты мiнi про это или нет?
- А вже ж бы не сказал.
- А отчего же бы это ты, вражий сыне, не сказал бы?
- А на що я буду чужие думки говорить? Хиба я доказчик або иная
подлюга!
- Так вот тебя за это и будут бить.
- А за що меня бить будут?
- Не смей звать подлюгою!
- Ну, а то еще як подлюгу называть, - як не подлюгою, а бить теперь
никого не узаконено.
- Ах ты, шельма! Так это и ты вздумал на закон опираться!
- Ну, а то ж як!
- Як! Так вот погоди - ты увидишь, где-тебе пропишут закон!
А он головой мотнул и говорит:
- Се вы що-сь погано говорите!
Но я его оборотил за плечи и говорю:
- Вперед больше так не смей говорить. Я тебе приказываю, щоб ты везде
слухал, що где говорят, и все бы мне после рассказывал. Понимаешь?
"Приходи, друже! Не бойся, чего тобi себя долго томить! Ведь долго или
коротко, все равно, душко мое, твоя доля пропаща; но чем ты сдашься
кому-нибудь, человеку нечувствительному или у которого уже есть орден, то
лучше сдайся мне! Я тебя, душко, и покормлю хорошо, и наливки дам пить, и в
бане помыю, а по смерти, когда тебя задавят, я тебя помнить обещаюсь..." А
он все не идет, и опять меня томит забота: как бы его найти и поймать? И
думаешь, и не спишь, и молишься, и даже все спутаешь вместе, мечты и
молитвы. Читаешь: "Господи! аще хощу или аще не хощу, спаси мя, и аще мечты
мои безумны..." и тут вдруг опомнишься, и все бросишь, и начинаешь
соображать. Сказано, что хорошо стараться ни в чем не уважать суду, да як же
таки, помилуйте меня, я, малый полицейский чин, который только с певчими
курс кончил, и вдруг я смею не уважать университанта, председателя того
самого велегласного судилища, которое приветствовано с такой радостью!
Возможно ли? Правда, что всенепобедимый Вековечкин изъяснил, что
"приветствия ничего не значат!" "И ты, - сказал он, - где сие необходимо -
приветствуй, а сам все подстроивай ему в пику, так, щоб везде выходили
какие-нибудь глупости; так их и одолеем, бо этому никак нельзя быть, чтобы
всех людей одинаково судить, и хотя это все установлено, но знову должно
отмениться". Ну, хорошо!
А потом припоминаю: що же он еще мне указывал? Ага! щоб проникать в
"настроение умов в народе". Но какие же, помилуйте, в Перегудах настроения
умов? Но, однако, думаю себе: дай попробую! И вот я еду раз в ночи со своим
кучером Стецьком и пытаю его настроение!
- Чуешь ли, - говорю, - Стецько; чи звисно тобi, що у нас за люди живут
в Перегудах?
- Що такое?! - переспросил Стецько и со удивлением.
Я опять повторил, а он отвечает;
- Ну, известно.
- А що они себе думают?
- Бог з вами: що се вам сдалось такие глупости!
- Это, братец, не глупости, а это теперь надо по службе.
- Чужие думки знать?
- Да. Стецько молчит.
- Ну что ж ты молчишь? Скажи!
- А що говорить?
- Что ты думаешь.
- Ничего не думаю.
- Как же так ничего не думаешь! Вот я тебе що-сь говорю, ну, а ты що же
о том думаешь?
- Я думаю, що вы брешете.
- Так! А я тебе скажу, что ты так думаешь для того, що ты дурень.
- Може, и так.
- А ты подумай: не знаешь ли, кто як по-другому думае? - А вже ж не
знаю! Хиба это можно чужие думки знать!
- А як бы ты знав?
- Ну, то що тогда?
- Сказал бы ты мiнi про это или нет?
- А вже ж бы не сказал.
- А отчего же бы это ты, вражий сыне, не сказал бы?
- А на що я буду чужие думки говорить? Хиба я доказчик або иная
подлюга!
- Так вот тебя за это и будут бить.
- А за що меня бить будут?
- Не смей звать подлюгою!
- Ну, а то еще як подлюгу называть, - як не подлюгою, а бить теперь
никого не узаконено.
- Ах ты, шельма! Так это и ты вздумал на закон опираться!
- Ну, а то ж як!
- Як! Так вот погоди - ты увидишь, где-тебе пропишут закон!
А он головой мотнул и говорит:
- Се вы що-сь погано говорите!
Но я его оборотил за плечи и говорю:
- Вперед больше так не смей говорить. Я тебе приказываю, щоб ты везде
слухал, що где говорят, и все бы мне после рассказывал. Понимаешь?