Так было всегда с прежнею, с полячкою: спросишь у нее, а она, бывало,
отвечает: "Пожалуйте; вот он, сей подлец". И все они его як-то скоро в сей
чин жаловали, а он, бывало, только головой мотает и скажет: "Начались уже
дискурсы в дамском вкусе". А этой, нынешней, дамы, вообразите себе, совсем
не видно, и я разыскал сам Дмитрия Афанасьевича и говорю ему:
- Знаете ли вы, премногообожаемый Митрий Афанасьевич, присловие, що як
все иде по моде, то тогда и морда до моды прется.
Он отвечает:
- Да; и что ж потому?
- А то ж потому, що ось так и я хочу купить себе потемненные окуляры,
щоб удоблегчить глаза, но не знаю, що в их за сила, и сколько они стоят, и
где их набрать?
А он еще моих мыслей не втямил и отвечает:
- Я, батюшка мой, слава богу, не жид и очками не торгую.
- Да и не о том я говорю, чтобы вы торговали, а вот ваша новая дама
такие темные очки носит.
- Ну так что же я с этим сделаю! Мне это, конечно, противно.
- А разумеется, - говорю, - вам это и должно быть неприятно! Как же,
она к вам ведь приближенная, а между тем вам невозможно даже ее позу рожи
видеть. Я к вам пришел с тем, чтобы все это ее очарованье разрушить.
- Сделай, - говорит, - милость, но только чтоб и я видел.
- Пожалуйста, спрячьтесь где-нибудь и смотрите.
- Ну, хорошо, и так как она теперь в зале при чайном столе за самоваром
сидит, то ты входи к ней и скажи, что я еще не скоро приду, а я спрячусь и
буду в это время из коридора сквозь щель смотреть.
- Очень превосходно - скажите только скорее: как ее звать?
- Юлия Семеновна.
- А из какого она звания?
- Ничего необыкновенного, но только "из ученых". Можешь смело про все
матевировать.
Пошел я в залу и вижу действительно, ах, куда какая не пышная!..
Извольте себе представить, в пребольшой белой зале, за большим столом перед
самоваром сидит себе некая женская плоть, но на всех других здесь прежде ее
бывших при испытании ее обязанностей нимало не похожая. Так и видно, что это
не собственный Дмитрия Опанасовича выбор, а яке-с заглазное дряньце.
Платьице на ней надето, правда, очень чистое, но, знаете, препростое, и
голова вся постриженная, как у судового паныча, и причесана, и видать, что
вся она болезненного сложения, ибо губы у нее бледные и нос курнопековатый,
ну, а очей уж разумеется не видать: они закрыты в темных больших окулярах с
теми пузатыми стеклами, що похожи как лягушечьи буркулы. Как вы хотите, а в
них есть что-то подозрительное!
Ну-с, я ее обозрел и вижу, что она сидит и что-то вяжет, но это не
деликатное женское вязанье, а простые чулки, какие теперь я вяжу; перед нею
книжка, и Она и вяжет, и в книжке читает, и рассказывает этой своей
воспитаннице, Дмитрия Афанасьевича сиротке; но, должно быть,
презанимательнейшее рассказывает, ибо та девчурка так к ее коленям и
прильнула и в лицо ей наисчастливейше смотрит!
Я даже подумал в себе: неужли же они такие лицемерные, эти
потрясователи, что могут колебать могущественные империи, а меж тем с вида
столь скромны! И враз рекомендуюсь сей многообожаемой Юлии Семеновне:
- Вот, мол, я, честь имею, здешний становой, - но не думайте, что уже
непременно как становой, то и собака! Я совсем простой, преданнейший человек
и пришел к вам прямо и чистосердечно просить вашей ласки.
Она смутилась и говорит:
-
отвечает: "Пожалуйте; вот он, сей подлец". И все они его як-то скоро в сей
чин жаловали, а он, бывало, только головой мотает и скажет: "Начались уже
дискурсы в дамском вкусе". А этой, нынешней, дамы, вообразите себе, совсем
не видно, и я разыскал сам Дмитрия Афанасьевича и говорю ему:
- Знаете ли вы, премногообожаемый Митрий Афанасьевич, присловие, що як
все иде по моде, то тогда и морда до моды прется.
Он отвечает:
- Да; и что ж потому?
- А то ж потому, що ось так и я хочу купить себе потемненные окуляры,
щоб удоблегчить глаза, но не знаю, що в их за сила, и сколько они стоят, и
где их набрать?
А он еще моих мыслей не втямил и отвечает:
- Я, батюшка мой, слава богу, не жид и очками не торгую.
- Да и не о том я говорю, чтобы вы торговали, а вот ваша новая дама
такие темные очки носит.
- Ну так что же я с этим сделаю! Мне это, конечно, противно.
- А разумеется, - говорю, - вам это и должно быть неприятно! Как же,
она к вам ведь приближенная, а между тем вам невозможно даже ее позу рожи
видеть. Я к вам пришел с тем, чтобы все это ее очарованье разрушить.
- Сделай, - говорит, - милость, но только чтоб и я видел.
- Пожалуйста, спрячьтесь где-нибудь и смотрите.
- Ну, хорошо, и так как она теперь в зале при чайном столе за самоваром
сидит, то ты входи к ней и скажи, что я еще не скоро приду, а я спрячусь и
буду в это время из коридора сквозь щель смотреть.
- Очень превосходно - скажите только скорее: как ее звать?
- Юлия Семеновна.
- А из какого она звания?
- Ничего необыкновенного, но только "из ученых". Можешь смело про все
матевировать.
Пошел я в залу и вижу действительно, ах, куда какая не пышная!..
Извольте себе представить, в пребольшой белой зале, за большим столом перед
самоваром сидит себе некая женская плоть, но на всех других здесь прежде ее
бывших при испытании ее обязанностей нимало не похожая. Так и видно, что это
не собственный Дмитрия Опанасовича выбор, а яке-с заглазное дряньце.
Платьице на ней надето, правда, очень чистое, но, знаете, препростое, и
голова вся постриженная, как у судового паныча, и причесана, и видать, что
вся она болезненного сложения, ибо губы у нее бледные и нос курнопековатый,
ну, а очей уж разумеется не видать: они закрыты в темных больших окулярах с
теми пузатыми стеклами, що похожи как лягушечьи буркулы. Как вы хотите, а в
них есть что-то подозрительное!
Ну-с, я ее обозрел и вижу, что она сидит и что-то вяжет, но это не
деликатное женское вязанье, а простые чулки, какие теперь я вяжу; перед нею
книжка, и Она и вяжет, и в книжке читает, и рассказывает этой своей
воспитаннице, Дмитрия Афанасьевича сиротке; но, должно быть,
презанимательнейшее рассказывает, ибо та девчурка так к ее коленям и
прильнула и в лицо ей наисчастливейше смотрит!
Я даже подумал в себе: неужли же они такие лицемерные, эти
потрясователи, что могут колебать могущественные империи, а меж тем с вида
столь скромны! И враз рекомендуюсь сей многообожаемой Юлии Семеновне:
- Вот, мол, я, честь имею, здешний становой, - но не думайте, что уже
непременно как становой, то и собака! Я совсем простой, преданнейший человек
и пришел к вам прямо и чистосердечно просить вашей ласки.
Она смутилась и говорит:
-