или добре, и мамаша всегда, бывало, мне говорили:
- Эй, Оноприйку! Шануй своего отца, бо ты видишь, как мы за его кровь
сколько получаем и можем чай пить, когда у других и к мяте сахару нет. - Так
мы и жили во всякой богу благодарности, и как родители мои были набожные, то
и я был отведен материю моею в семилетнем возрасте на дух к попу! А поп у
нас тогда был Маркел, Прокопов зять, - бо Прокоп помер, - и был той Маркел
страшенный хозяин и превеликий хитрец, и он с предумыслом спросил у меня:
- Чи не крав ли ты, хлопче, огурки або кавуны на баштани?
А як мати учила меня отвечать по правде, то я ему и ответил:
- А то як же, батюшко! - крав. Он кажет:
- Молодец!.. Бог простит: се дiло ребячье. - А потом вспомнил и то
спросил: - А не крав ли ты часом тоже и на моей бакшi?
А я отвечаю: - А то как же, батюшко: крав с другими хлопцами и на
вашей.
А он тогда взял меня сразу за чуб и так натряс до самого до полу, что я
тiм только и избавился, що ткнул его под епитрахиль в брюхо, и насилу от
него вырвался и со слезами жаловался на то своему отцу с матерью. Отец хотел
за это попа бить, но когда они сошлися, то заместо бою между ними настало
самое "животное благоволение". Повод к сему был тот, что в это самое время
настал у нас новый архиерей, который был отцу моему по школе товарищ, и
собирался он церкви объезжать. А отец взял да Маркелу попу тем и похвастался
и сказал ему:
- Хоть и очень тебя изобью, но ничего не боюсь - тебе велено будет
молчать против меня. А то и места лишишься.
Вот поп Маркел как это почуял, так и говорит отцу:
- Вот чисто все, и видать, что напрасно мы ссоримся. Если так, то
хотите бьете, а хотите милуете, но я ничего противного не хочу, а если вы с
нашим архиереем знакомы, то пусть от сего нам обоим добро выйдет.
Отец ему отвечает:
- Изъясни, что же такое! А архиерея я отлично знаю: мы с ним в бурсе
рядом спали и вместе ходили кавуны красть.
А поп потянул рукою себя по бороде и отвечает:
- Извольте же вам за это получения: вот вам первое, что извольте
получить - это на чепан сукна и фунт грецкого мыла супруге на смягченье
кожи.
И подает и сукно и мыло.
А отец ему отвечает, что "что же это, ты подаешь, не объяснив, в чем
твое угождение, а думаешь уже, как бы с мылом под меня подплынуть! Так и все
вы, духовные, такие хитрые; но я еще не забыл, как твой тесть моего дiда
волю над его гробом с амвони выкликал; а может быть, все это только враки
были, за то що он хотел выпхать из Перегудов жидов, а потом, когда уже жидов
не стало, то он начал сам давать гроши на проценты, а ныне и ты тому же
последовал".
Маркел говорит:
- Вот про сие и речь,
А отец говорит; - Да що там за рiчь! Нэма про що и казать срам! Жид
брал только по одному проценту на месяц, а вы берете дороже жидовского. Се,
братку, не мылом пахнет!
- Ну, а если не мылом, - отвечал Маркел, - то я подарю вам еще большого
глинистого индюха. Що тогда буде? - вопросил поп.
- И индюх не поможет.
- А если еще с ним разом и две индюшки?
- Я глинистого пера птицы не отвергаю, потому что она мне ко двору, как
и теля светлой шерсти тоже, но все же правда дороже, что ты разоритель.
- Ну, хорошо! Пусть вам и буде правда всего дороже. Делать нечего: я
вам прибавлю еще и теля. Владейте, бог с вами: из него скоро будет добра
коро
- Эй, Оноприйку! Шануй своего отца, бо ты видишь, как мы за его кровь
сколько получаем и можем чай пить, когда у других и к мяте сахару нет. - Так
мы и жили во всякой богу благодарности, и как родители мои были набожные, то
и я был отведен материю моею в семилетнем возрасте на дух к попу! А поп у
нас тогда был Маркел, Прокопов зять, - бо Прокоп помер, - и был той Маркел
страшенный хозяин и превеликий хитрец, и он с предумыслом спросил у меня:
- Чи не крав ли ты, хлопче, огурки або кавуны на баштани?
А як мати учила меня отвечать по правде, то я ему и ответил:
- А то як же, батюшко! - крав. Он кажет:
- Молодец!.. Бог простит: се дiло ребячье. - А потом вспомнил и то
спросил: - А не крав ли ты часом тоже и на моей бакшi?
А я отвечаю: - А то как же, батюшко: крав с другими хлопцами и на
вашей.
А он тогда взял меня сразу за чуб и так натряс до самого до полу, что я
тiм только и избавился, що ткнул его под епитрахиль в брюхо, и насилу от
него вырвался и со слезами жаловался на то своему отцу с матерью. Отец хотел
за это попа бить, но когда они сошлися, то заместо бою между ними настало
самое "животное благоволение". Повод к сему был тот, что в это самое время
настал у нас новый архиерей, который был отцу моему по школе товарищ, и
собирался он церкви объезжать. А отец взял да Маркелу попу тем и похвастался
и сказал ему:
- Хоть и очень тебя изобью, но ничего не боюсь - тебе велено будет
молчать против меня. А то и места лишишься.
Вот поп Маркел как это почуял, так и говорит отцу:
- Вот чисто все, и видать, что напрасно мы ссоримся. Если так, то
хотите бьете, а хотите милуете, но я ничего противного не хочу, а если вы с
нашим архиереем знакомы, то пусть от сего нам обоим добро выйдет.
Отец ему отвечает:
- Изъясни, что же такое! А архиерея я отлично знаю: мы с ним в бурсе
рядом спали и вместе ходили кавуны красть.
А поп потянул рукою себя по бороде и отвечает:
- Извольте же вам за это получения: вот вам первое, что извольте
получить - это на чепан сукна и фунт грецкого мыла супруге на смягченье
кожи.
И подает и сукно и мыло.
А отец ему отвечает, что "что же это, ты подаешь, не объяснив, в чем
твое угождение, а думаешь уже, как бы с мылом под меня подплынуть! Так и все
вы, духовные, такие хитрые; но я еще не забыл, как твой тесть моего дiда
волю над его гробом с амвони выкликал; а может быть, все это только враки
были, за то що он хотел выпхать из Перегудов жидов, а потом, когда уже жидов
не стало, то он начал сам давать гроши на проценты, а ныне и ты тому же
последовал".
Маркел говорит:
- Вот про сие и речь,
А отец говорит; - Да що там за рiчь! Нэма про що и казать срам! Жид
брал только по одному проценту на месяц, а вы берете дороже жидовского. Се,
братку, не мылом пахнет!
- Ну, а если не мылом, - отвечал Маркел, - то я подарю вам еще большого
глинистого индюха. Що тогда буде? - вопросил поп.
- И индюх не поможет.
- А если еще с ним разом и две индюшки?
- Я глинистого пера птицы не отвергаю, потому что она мне ко двору, как
и теля светлой шерсти тоже, но все же правда дороже, что ты разоритель.
- Ну, хорошо! Пусть вам и буде правда всего дороже. Делать нечего: я
вам прибавлю еще и теля. Владейте, бог с вами: из него скоро будет добра
коро