откушать
другий наш помещик, Финогей Иванович, которого отец мой весьма не любил за
его наглости, и он тут вскочил в церкви на солею, враг его ведает, в
каком-то не присвоенном ему мундире, и, схопив владыку за благословенную
десницу, возгласил как бы от Писания: "Жив господь и жива душа твоя, аще
оставлю тебя". И так смело держал и влек за собою архиерея, что тот ему
сказал: "Да отойди ты прочь от меня! - чего причiпився" ! и затем еще якось
его пугнул, но, однако, поехал к нему обедать, а наш обед, хотя и без
налима, но хорошо изготовленный, оставался в пренебрежении, и отец за это
страшно рассвирепел и послал в дом к Финогею Ивановичу спросить архиерея:
что это значит? А архиерей ответил: "Пусть ожидает".
И, пообедав у Финогея Ивановича, владыка вышел садиться, но поехал
опять не до нас, а до Алены Яковлевны, которая тож на него прихопилася, як
банная листва, а когда отец и туда послал хлопца узнать, что архиерей там
делает, то хлопец сказал, что он знов сел обедать, и тогда это показалось
отцу за такое бесчинство, что он крикнул хлопцам:
- Смотрите у меня: не смште пущать его ко мне в дом, если он подъедет!
А сам, дабы прохладить свои чувства, велел одному хлопцу взять простыню
и пошел на пруд купаться. И нарочито стал раздеваться прямо перед домком
Алены Яковлевны, где тогда на балкончике сидели архиерей и три дамы и уже
кофей пили. И архиерей как увидал моего рослого отца, так и сказал:
- Как вы ни прикидайтеся, будто ничего не видите, но я сему не верю:
этого невозможно не видеть. Нет, лучше аз восстану и пойду, чтобы его
пристыдить. - И сразу схопился, надел клобук и поехал к нам в объезд пруда.
А с балкона Алены Яковлевны показывая, дiвчата кричали нам: "Скорей
одягайтесь, пане! До вас хорхирей едет!" А отец и усом не вел и нимало не
думал поспешить, а, будучи весь в воде, даже как будто с усмешкою глядел на
архиерейскую карету. Архиерей же, проезжая мимо его, внезапно остановился, и
высел из кареты, и прямо пошел к отцу, и превесело ему крикнул:
- Що ты это телешом светишь! Или в тобе совсiм сорому нэма? Старый
бесстыдник! А отец отвечал:
- Хорошо, що в тебе стыд есть! Где обедал? Тогда архиерей еще проще
спросил:
- Да чего ты, дурень, бунтуешься? А отец ответил:
- От такового ж слышу!
Тогда архиерей усмехнувся и сел на скамейку и сказал:
- Еще ли, грубиян, будешь злиться? Egvando amabis... Впрочем, соблюди
при невеждах приличие! - И с сими словами рыгнул и, обратив глаза на
собиравшиеся вокруг солнца красные облака, произнес по-латыни: Si circa
occidentem rubescunt nubes, serenitatem futuri diei spondent. (Красные
облака вокруг заходящего солнца предвещают ясный день (лат.)). Это имеет для
меня значение, ибо я должен съесть, по обещанию, еще у тебя обед и поспешать
на завтрашний день освящать кучу камней. Выходи уже на сушу и пошли, чтобы
изготовляли скорее твоего налима, которым столь много хвалился.
Услыхав это язвительное слово о налиме, отец рассмеялся и отвечал, что
налима уже нет.
- Пока ты по-латыни собирался, добры люди божьи по-русски его украли.
- Ну и на здоровье им, - отвечал архиерей, - я уже много чего ел, а
они, может быть, еще и голодны. Мы с тобой вспомним старину и чем попало
усовершим свое животное благоволение. Не то важно, что съешь, а то - с кем
ешь!
Услыхав, что
другий наш помещик, Финогей Иванович, которого отец мой весьма не любил за
его наглости, и он тут вскочил в церкви на солею, враг его ведает, в
каком-то не присвоенном ему мундире, и, схопив владыку за благословенную
десницу, возгласил как бы от Писания: "Жив господь и жива душа твоя, аще
оставлю тебя". И так смело держал и влек за собою архиерея, что тот ему
сказал: "Да отойди ты прочь от меня! - чего причiпився" ! и затем еще якось
его пугнул, но, однако, поехал к нему обедать, а наш обед, хотя и без
налима, но хорошо изготовленный, оставался в пренебрежении, и отец за это
страшно рассвирепел и послал в дом к Финогею Ивановичу спросить архиерея:
что это значит? А архиерей ответил: "Пусть ожидает".
И, пообедав у Финогея Ивановича, владыка вышел садиться, но поехал
опять не до нас, а до Алены Яковлевны, которая тож на него прихопилася, як
банная листва, а когда отец и туда послал хлопца узнать, что архиерей там
делает, то хлопец сказал, что он знов сел обедать, и тогда это показалось
отцу за такое бесчинство, что он крикнул хлопцам:
- Смотрите у меня: не смште пущать его ко мне в дом, если он подъедет!
А сам, дабы прохладить свои чувства, велел одному хлопцу взять простыню
и пошел на пруд купаться. И нарочито стал раздеваться прямо перед домком
Алены Яковлевны, где тогда на балкончике сидели архиерей и три дамы и уже
кофей пили. И архиерей как увидал моего рослого отца, так и сказал:
- Как вы ни прикидайтеся, будто ничего не видите, но я сему не верю:
этого невозможно не видеть. Нет, лучше аз восстану и пойду, чтобы его
пристыдить. - И сразу схопился, надел клобук и поехал к нам в объезд пруда.
А с балкона Алены Яковлевны показывая, дiвчата кричали нам: "Скорей
одягайтесь, пане! До вас хорхирей едет!" А отец и усом не вел и нимало не
думал поспешить, а, будучи весь в воде, даже как будто с усмешкою глядел на
архиерейскую карету. Архиерей же, проезжая мимо его, внезапно остановился, и
высел из кареты, и прямо пошел к отцу, и превесело ему крикнул:
- Що ты это телешом светишь! Или в тобе совсiм сорому нэма? Старый
бесстыдник! А отец отвечал:
- Хорошо, що в тебе стыд есть! Где обедал? Тогда архиерей еще проще
спросил:
- Да чего ты, дурень, бунтуешься? А отец ответил:
- От такового ж слышу!
Тогда архиерей усмехнувся и сел на скамейку и сказал:
- Еще ли, грубиян, будешь злиться? Egvando amabis... Впрочем, соблюди
при невеждах приличие! - И с сими словами рыгнул и, обратив глаза на
собиравшиеся вокруг солнца красные облака, произнес по-латыни: Si circa
occidentem rubescunt nubes, serenitatem futuri diei spondent. (Красные
облака вокруг заходящего солнца предвещают ясный день (лат.)). Это имеет для
меня значение, ибо я должен съесть, по обещанию, еще у тебя обед и поспешать
на завтрашний день освящать кучу камней. Выходи уже на сушу и пошли, чтобы
изготовляли скорее твоего налима, которым столь много хвалился.
Услыхав это язвительное слово о налиме, отец рассмеялся и отвечал, что
налима уже нет.
- Пока ты по-латыни собирался, добры люди божьи по-русски его украли.
- Ну и на здоровье им, - отвечал архиерей, - я уже много чего ел, а
они, может быть, еще и голодны. Мы с тобой вспомним старину и чем попало
усовершим свое животное благоволение. Не то важно, что съешь, а то - с кем
ешь!
Услыхав, что