ался огромный рыжий мужик, с длинною палкой
в руках и дремал, у дверей стояли два другие мужика, тоже с большими
палками, и оба тоже дремали, между тем как под окнами беспрестанно шмыгали
дворовые женщины и ребятишки, старавшиеся приподняться на карниз и заглянуть
чрез окно на убийцу, освещенного сильно нагоревшим сальным огарком. Земский
сотский и десятские в течение всей ночи постоянно отгоняли любопытных от
конторы; в залу же большого дома, где лежал убитый, всем и заглянуть
казалось опасно. Страшен был им этот покойник: общее предчувствие неминучей
беды подавило всякое любопытство: крестьяне из села не приходили; они,
казалось, сами себя чувствовали как бы зачумленными, и спали они, или не
спали - не разберешь, но везде было темно. Так ушел и еще час, и вдруг,
вдалеке, за перелогом, послышался колокольчик и затих. Несколько молодых
ребят, собравшихся на задворке и ведших между собою таинственную беседу о
дьявольской силе, которая непременно участвовала в нынешней беде, услыхав
этот звон, всполошились было, но подумали, что это послышалось, успокоились
и начали снова беседу.
- Он хитер, ух как хитер, - говорил речистый рассказчик, имевший самое
высокое мнение о черте, - Он возвел Господа на крышу и говорит: "видишь всю
землю, я ее всю тебе и отдам, опричь оставлю себе одну Орловскую да Курскую
губернии". А Господь говорит: "а зачем ты мне Курской да Орловской губернии
жалеешь?" А черт говорит: "это моего тятеньки любимые мужички и моей
маменьки приданая вотчина, я их отдать никому не смею",
Но в это время колокольчик раздался еще слышнее, и народ зашевелился
даже в избах; по печам, припечкам, на лавках, на полатях и на пыльных
загнетках послышался шорох и движение, и люди одним многоустным шепотом
произнесли ужасное слово: "следство".
Но вот колокольчик и опять затих, как бы сорвался, и зато через пять
минут послышался ближе и громче, со всеми отливами и переливами охотничьего
малинового звона.
- Два, - зашептали на печках, - два звонка-то, а не один.
- Чего два? Может, их и невесть сколько: ишь как ремжит на разные
стороны. Господи, помилуй нас грешных!
И точно, последнее мнение было справедливее: когда звон колокольчиков
раздался у самой околицы и тысячи мужичьих и бабьих глаз прилегли к темным
окнам всех изб, они увидели, как по селу пронеслась тройкой телега, за нею
тарантас, другой, и опять телега, и все это покатило прямо к господскому
дому и скрылось.
Началось невеселое утро: избы не затапливались, лаптевая свайка не
играла в руке мужика, и только веретена кое-как жужжали в руках баб, да и то
скучно и как бы нехотя.
Но вот начинается и вылазка: из дверей одной избы выглянул на улицу
зипун и стал - стоит на ветре; через минуту из другой двери высунулась
нахлобученная шапка и тоже застыла на месте; еще минута, и они увидали друг
друга и поплыли, сошлись, вздохнули и, не сказав между собою ни слова,
потянулись, кряхтя и почесываясь, к господскому дому, на темном фасе
которого, та там, то здесь, освещенные окна сияли как огненные раны.
- Не спят, - шепнул шапке зипун.
- Где спать! - отвечала, шагая за ним, шапка.
- Грех...
И оба пешехода вдруг вздрогнули и бросились в сторону: по дороге на
рысях проехали два десятка казаков с пиками и нагайками, с головы до ног
покрытые снегом. Мужики сня
в руках и дремал, у дверей стояли два другие мужика, тоже с большими
палками, и оба тоже дремали, между тем как под окнами беспрестанно шмыгали
дворовые женщины и ребятишки, старавшиеся приподняться на карниз и заглянуть
чрез окно на убийцу, освещенного сильно нагоревшим сальным огарком. Земский
сотский и десятские в течение всей ночи постоянно отгоняли любопытных от
конторы; в залу же большого дома, где лежал убитый, всем и заглянуть
казалось опасно. Страшен был им этот покойник: общее предчувствие неминучей
беды подавило всякое любопытство: крестьяне из села не приходили; они,
казалось, сами себя чувствовали как бы зачумленными, и спали они, или не
спали - не разберешь, но везде было темно. Так ушел и еще час, и вдруг,
вдалеке, за перелогом, послышался колокольчик и затих. Несколько молодых
ребят, собравшихся на задворке и ведших между собою таинственную беседу о
дьявольской силе, которая непременно участвовала в нынешней беде, услыхав
этот звон, всполошились было, но подумали, что это послышалось, успокоились
и начали снова беседу.
- Он хитер, ух как хитер, - говорил речистый рассказчик, имевший самое
высокое мнение о черте, - Он возвел Господа на крышу и говорит: "видишь всю
землю, я ее всю тебе и отдам, опричь оставлю себе одну Орловскую да Курскую
губернии". А Господь говорит: "а зачем ты мне Курской да Орловской губернии
жалеешь?" А черт говорит: "это моего тятеньки любимые мужички и моей
маменьки приданая вотчина, я их отдать никому не смею",
Но в это время колокольчик раздался еще слышнее, и народ зашевелился
даже в избах; по печам, припечкам, на лавках, на полатях и на пыльных
загнетках послышался шорох и движение, и люди одним многоустным шепотом
произнесли ужасное слово: "следство".
Но вот колокольчик и опять затих, как бы сорвался, и зато через пять
минут послышался ближе и громче, со всеми отливами и переливами охотничьего
малинового звона.
- Два, - зашептали на печках, - два звонка-то, а не один.
- Чего два? Может, их и невесть сколько: ишь как ремжит на разные
стороны. Господи, помилуй нас грешных!
И точно, последнее мнение было справедливее: когда звон колокольчиков
раздался у самой околицы и тысячи мужичьих и бабьих глаз прилегли к темным
окнам всех изб, они увидели, как по селу пронеслась тройкой телега, за нею
тарантас, другой, и опять телега, и все это покатило прямо к господскому
дому и скрылось.
Началось невеселое утро: избы не затапливались, лаптевая свайка не
играла в руке мужика, и только веретена кое-как жужжали в руках баб, да и то
скучно и как бы нехотя.
Но вот начинается и вылазка: из дверей одной избы выглянул на улицу
зипун и стал - стоит на ветре; через минуту из другой двери высунулась
нахлобученная шапка и тоже застыла на месте; еще минута, и они увидали друг
друга и поплыли, сошлись, вздохнули и, не сказав между собою ни слова,
потянулись, кряхтя и почесываясь, к господскому дому, на темном фасе
которого, та там, то здесь, освещенные окна сияли как огненные раны.
- Не спят, - шепнул шапке зипун.
- Где спать! - отвечала, шагая за ним, шапка.
- Грех...
И оба пешехода вдруг вздрогнули и бросились в сторону: по дороге на
рысях проехали два десятка казаков с пиками и нагайками, с головы до ног
покрытые снегом. Мужики сня