сознание низошло к ней, когда надо
смириться под рукой этого ничтожества.
- Ропшин! - воскликнула она, - смысл вашей гнусной речи тот, что вы
хотели бы на мне жениться?
- Да.
- Вы безумный!
- Не знаю почему.
- Почему? Вы презренное, гадкое насекомое.
- Но я один, - отвечал, пожав плечами, Ропшин, - одно это насекомое
может вас спасти. Оглянитесь вокруг себя, - заговорил он, делая шаг ближе, -
что повсюду наделано: Висленев во всем признается; он скажет, что вы и
Горданов научили его убить вашего мужа.
- Этому нет доказательств!
- Как знать? завещание подписано вчера, и сегодня убийство... Низость
всеобщая вокруг, недоверие и шпионство; забегательство вперед одного пред
другим во очищение себя. Горданов доносит, вы доносите, Висленев доносит,
Лариса доносит... наконец, я тоже писал, потому что я должен был писать,
зная затевающееся преступление, и... все это в разные руки, и теперь все это
вдруг сбылось.
- Что же, что сбылось: все говорят, что бунтов должно ждать Его убили
крестьяне.
- Да-с; это прекрасно, что бунтов должно ждать, но тогда надо их
поискуснее делать: надо было так делать, чтобы действительно крестьяне
убили.
- Да это так и сделано.
- Нет-с, не так.
Глафира оправилась и добавила:
- Полно вам меня пугать, господин Ропшин, дело идет о крестьянском
бунте, и я здесь сторона.
- А если нет? А если на теле есть...
- Что может быть на теле?
- Трехгранная рана испанского стилета. Глафира пошатнулась.
- Ваш хлыст? - спросил шепотом Ропшин.
- Его нет у меня.
- Он у Горданова. Благодарите Бога, что я не дал вам видеться с ним:
вы будете свободны от одного подозрения, но на этом не конец; чтоб
опровергнуть общее мнение, что вы хотите выйти замуж за Горданова, я хочу на
вас жениться.
Глафира окинула его удивленным взглядом и сделала шаг назад.
- Да, - повторил Ропшин, - я хочу на вас жениться, и это единственное
условие, под которым я могу скрыть завещание, доверенное мне убитым, тогда я
сделаю это с свободною совестью. О преступлении жены я могу не
свидетельствовать. Итак, я жду, что вы мне скажете?
- Сибирь или Ропшин? - выговорила, пристально глядя на него, Глафира.
- Я вас не притесняю.
- Благодарю. Ропшин или Сибирь?
- Да, да; Сибирь или Ропшин, Ропшин или Сибирь? выбор не сложный -
решайте.
- Я решила.
- Что выбрано? - Ропшин.
- Прекрасно; теперь прошу вас не делать ни малейшего шага к
каким-нибудь сближениям с Гордановым - это вас погубит. Поверьте, что я не
ревнив и это во мне говорит не ревность, а желание вам добра. На вас падает
подозрение, что вы хотели развести Бодростина для того, чтобы выйти замуж за
Горданова... Благоразумие заставляет прежде всего опрокинуть это подозрение.
Далее, я останусь здесь на вашей половине...
- Здесь, теперь? - спросила Глафира в удивлении, открывая глаза:
Ропшин, сняв с себя сюртук, покрылся лежавшею на кресле шалью Глафиры и
укладывался на ее диване. - Это еще что значит?
- Это значит, что я продолжаю мое дело вашего спасения.
- Но вы с ума сошли. Это все будут знать!
- Я этого-то и хочу.
- Зачем?
- Как зачем? Затем, чтобы знали, что Горданов был ширма, а что вы меня
всегда любили; затем, чтобы немедленно же пустить на ваш счет другие
разго
смириться под рукой этого ничтожества.
- Ропшин! - воскликнула она, - смысл вашей гнусной речи тот, что вы
хотели бы на мне жениться?
- Да.
- Вы безумный!
- Не знаю почему.
- Почему? Вы презренное, гадкое насекомое.
- Но я один, - отвечал, пожав плечами, Ропшин, - одно это насекомое
может вас спасти. Оглянитесь вокруг себя, - заговорил он, делая шаг ближе, -
что повсюду наделано: Висленев во всем признается; он скажет, что вы и
Горданов научили его убить вашего мужа.
- Этому нет доказательств!
- Как знать? завещание подписано вчера, и сегодня убийство... Низость
всеобщая вокруг, недоверие и шпионство; забегательство вперед одного пред
другим во очищение себя. Горданов доносит, вы доносите, Висленев доносит,
Лариса доносит... наконец, я тоже писал, потому что я должен был писать,
зная затевающееся преступление, и... все это в разные руки, и теперь все это
вдруг сбылось.
- Что же, что сбылось: все говорят, что бунтов должно ждать Его убили
крестьяне.
- Да-с; это прекрасно, что бунтов должно ждать, но тогда надо их
поискуснее делать: надо было так делать, чтобы действительно крестьяне
убили.
- Да это так и сделано.
- Нет-с, не так.
Глафира оправилась и добавила:
- Полно вам меня пугать, господин Ропшин, дело идет о крестьянском
бунте, и я здесь сторона.
- А если нет? А если на теле есть...
- Что может быть на теле?
- Трехгранная рана испанского стилета. Глафира пошатнулась.
- Ваш хлыст? - спросил шепотом Ропшин.
- Его нет у меня.
- Он у Горданова. Благодарите Бога, что я не дал вам видеться с ним:
вы будете свободны от одного подозрения, но на этом не конец; чтоб
опровергнуть общее мнение, что вы хотите выйти замуж за Горданова, я хочу на
вас жениться.
Глафира окинула его удивленным взглядом и сделала шаг назад.
- Да, - повторил Ропшин, - я хочу на вас жениться, и это единственное
условие, под которым я могу скрыть завещание, доверенное мне убитым, тогда я
сделаю это с свободною совестью. О преступлении жены я могу не
свидетельствовать. Итак, я жду, что вы мне скажете?
- Сибирь или Ропшин? - выговорила, пристально глядя на него, Глафира.
- Я вас не притесняю.
- Благодарю. Ропшин или Сибирь?
- Да, да; Сибирь или Ропшин, Ропшин или Сибирь? выбор не сложный -
решайте.
- Я решила.
- Что выбрано? - Ропшин.
- Прекрасно; теперь прошу вас не делать ни малейшего шага к
каким-нибудь сближениям с Гордановым - это вас погубит. Поверьте, что я не
ревнив и это во мне говорит не ревность, а желание вам добра. На вас падает
подозрение, что вы хотели развести Бодростина для того, чтобы выйти замуж за
Горданова... Благоразумие заставляет прежде всего опрокинуть это подозрение.
Далее, я останусь здесь на вашей половине...
- Здесь, теперь? - спросила Глафира в удивлении, открывая глаза:
Ропшин, сняв с себя сюртук, покрылся лежавшею на кресле шалью Глафиры и
укладывался на ее диване. - Это еще что значит?
- Это значит, что я продолжаю мое дело вашего спасения.
- Но вы с ума сошли. Это все будут знать!
- Я этого-то и хочу.
- Зачем?
- Как зачем? Затем, чтобы знали, что Горданов был ширма, а что вы меня
всегда любили; затем, чтобы немедленно же пустить на ваш счет другие
разго