е это может значить?
Ропшин скорыми шагами вышел за двери, и через минуту послышался топот
отъезжавших лошадей, а девушка подала Синтяниной записочку, набросанную
карандашом, в которой распорядительный Генрих извещал ее, что сейчас же
посылает десять верховых с фонарями искать Ларису Платоновну по всем
направлениям, и потому просит генеральшу не беспокоиться и подождать утра,
Глафира попросила рукой эту записку и, пробежав ее глазами, осталась
неподвижною.
- Лягте, Глафира, попробуйте успокоиться, а я посижу.
- Хорошо, - отвечала Бодростина я, поддерживаемая Синтяниной и
горничной, перешла из будуара в свою спальню,
Прошел час: все было тихо, но только дом как будто вздрагивал;
генеральша не спала и ей казалось, что это, вероятно, кто-то сильно хлопает
внизу дверью. Но наконец это хлопанье стало все сильнее и чаще, и на
лестнице послышался шум,
Синтянина вскочила, взяла свечу и вышла на террасу, на которой,
перевесясь головой через перила, стояла горничная Глафиры: снизу поднималось
несколько человек, которые несли глухонемую Веру.
Она вся дрожала от холода, и посиневшее лицо ее корчилось, а руки были
крепко стиснуты у груди, как будто она что-то держала и боялась с чем-то
расстаться.
Увидев мачеху, девочка сделала усилие улыбнуться и, соскользнув с рук
несших ее людей, кинулась к ней и стала быстро говорить своею глухонемою
азбукой.
Она объясняла, что, боясь за мачеху, бросилась вслед за нею, не могла
ее догнать и, сбившись с дороги, чуть не замерзла, но встретила людей,
которые ее взяли и принесли.
- Что же это были за люди?
Глухонемая показала, что это Ворошилов и Андрей Парфеныч.
- Кто это был? кого она называет? - спросила нетерпеливо вышедшая на
этот рассказ Глафира, и как только Синтянина назвала Ворошилова, она
прошептала: "опять он! Боже! чего же это они повсюду ходят?"
Девочке подали теплый чай и сухое платье; она чай с жадностью выпила,
но ни за что не хотела переменить белья и платья, как на этом ни настаивали;
она топала ногой, сердилась и, наконец, вырвав из рук горничной белье,
бросила его в камин и, сев пред огнем, начала сушиться.
- Ее нельзя более беспокоить и принуждать, - сказала Синтянина, и когда
горничная ушла, между падчерицей и мачехой началась их немая беседа:
девочка, косясь на безмолвно сидящую в кресле Глафиру, быстро метала руками
пред мачехой свои знаки и наконец заметила, что Синтянина дремлет, а Глафира
даже спит.
Так подействовали на них усталость, теплота камина и манипуляции немой,
с которых они долго не сводили глаз. Глухонемая как будто ждала этого и,
по-видимому, очень обрадовалась: не нарушая покоя спящих, она без малейшего
шума приподнялась на ноги, распустила свое платье; тщательно уложила за ним
вдоль своего слабого тельца то, что скрывала, и, приведя себя снова в
порядок, свернулась и уснула на ковре у ног генеральши.
Столь тщательно скрываемая этим ребенком вещь был щегольской хлыст
Глафиры с потайным трехгранным стилетом в рукоятке.
Глава двадцать вторая
Бунт
Ночь уходила; пропели последние петухи; Михаил Андреевич Бодростин
лежал бездыханный в большой зале, а Иосаф Платонович Висленев сидел на
изорванном кресле в конторе; пред ним, как раз насупротив, упираясь своими
ногами в ножки его кресла, помещ
Ропшин скорыми шагами вышел за двери, и через минуту послышался топот
отъезжавших лошадей, а девушка подала Синтяниной записочку, набросанную
карандашом, в которой распорядительный Генрих извещал ее, что сейчас же
посылает десять верховых с фонарями искать Ларису Платоновну по всем
направлениям, и потому просит генеральшу не беспокоиться и подождать утра,
Глафира попросила рукой эту записку и, пробежав ее глазами, осталась
неподвижною.
- Лягте, Глафира, попробуйте успокоиться, а я посижу.
- Хорошо, - отвечала Бодростина я, поддерживаемая Синтяниной и
горничной, перешла из будуара в свою спальню,
Прошел час: все было тихо, но только дом как будто вздрагивал;
генеральша не спала и ей казалось, что это, вероятно, кто-то сильно хлопает
внизу дверью. Но наконец это хлопанье стало все сильнее и чаще, и на
лестнице послышался шум,
Синтянина вскочила, взяла свечу и вышла на террасу, на которой,
перевесясь головой через перила, стояла горничная Глафиры: снизу поднималось
несколько человек, которые несли глухонемую Веру.
Она вся дрожала от холода, и посиневшее лицо ее корчилось, а руки были
крепко стиснуты у груди, как будто она что-то держала и боялась с чем-то
расстаться.
Увидев мачеху, девочка сделала усилие улыбнуться и, соскользнув с рук
несших ее людей, кинулась к ней и стала быстро говорить своею глухонемою
азбукой.
Она объясняла, что, боясь за мачеху, бросилась вслед за нею, не могла
ее догнать и, сбившись с дороги, чуть не замерзла, но встретила людей,
которые ее взяли и принесли.
- Что же это были за люди?
Глухонемая показала, что это Ворошилов и Андрей Парфеныч.
- Кто это был? кого она называет? - спросила нетерпеливо вышедшая на
этот рассказ Глафира, и как только Синтянина назвала Ворошилова, она
прошептала: "опять он! Боже! чего же это они повсюду ходят?"
Девочке подали теплый чай и сухое платье; она чай с жадностью выпила,
но ни за что не хотела переменить белья и платья, как на этом ни настаивали;
она топала ногой, сердилась и, наконец, вырвав из рук горничной белье,
бросила его в камин и, сев пред огнем, начала сушиться.
- Ее нельзя более беспокоить и принуждать, - сказала Синтянина, и когда
горничная ушла, между падчерицей и мачехой началась их немая беседа:
девочка, косясь на безмолвно сидящую в кресле Глафиру, быстро метала руками
пред мачехой свои знаки и наконец заметила, что Синтянина дремлет, а Глафира
даже спит.
Так подействовали на них усталость, теплота камина и манипуляции немой,
с которых они долго не сводили глаз. Глухонемая как будто ждала этого и,
по-видимому, очень обрадовалась: не нарушая покоя спящих, она без малейшего
шума приподнялась на ноги, распустила свое платье; тщательно уложила за ним
вдоль своего слабого тельца то, что скрывала, и, приведя себя снова в
порядок, свернулась и уснула на ковре у ног генеральши.
Столь тщательно скрываемая этим ребенком вещь был щегольской хлыст
Глафиры с потайным трехгранным стилетом в рукоятке.
Глава двадцать вторая
Бунт
Ночь уходила; пропели последние петухи; Михаил Андреевич Бодростин
лежал бездыханный в большой зале, а Иосаф Платонович Висленев сидел на
изорванном кресле в конторе; пред ним, как раз насупротив, упираясь своими
ногами в ножки его кресла, помещ