тут возможны всякие случайности. Сделаем иначе, нам бояться нечего, у наших
солдат ружья заряжены и у казаков есть пики. Ведь это же сила! Чего же
бояться? Мы прикажем собрать сходку и... в куче виднее, в куче сейчас будут
видны говоруны и зачинщики...
- Да, вот что, говоруны будут видны, в этом, мне кажется, вы правы, -
решил чиновник.
- О, уж вы положитесь на меня.
Чиновник полунехотя пробурчал, что он, однако, был всегда против
бессмысленных арестов и действия силой, но что в настоящем случае, где не
видно никаких нитей, он соглашается, что это единственный способ.
Последствием таких переговоров и соображений было то, что по дверям
крестьянских хат застучали костыльки сельских десятников, и в сером тумане
предрассветной поры из всех изб все взрослые люди, одетые в полушубки и
свиты, поползли на широкий выгон к магазину, куда созывало их новоприбывшее
начальство.
Сходка собралась в совершенной тишине. Утро было свежее и холодное; на
востоке только чуть обозначалась алая полоска зимней зари. Народ стоял и
стыл; вокруг толпы клубился пар от дыхания. Начальство медлило; но вот
приехал жандармский офицер, пошептался с пешим майором и в собранных рядах
пешего баталиона происходили непонятные мужикам эволюции: одна рота
отделилась, отошла, развернулась надвое и исчезла за задворками, образовав
на огородах редкую, но длинную растянутую цепь. Деревня очутилась в
замкнутом круге. Мужики, увидав замелькавшие за плетнями рыжие солдатские
башлыки, сметили, что они окружены и, тихо крестясь, робко пожались друг к
другу. Довольно широкая кучка вдруг собралась и сселась, а в эту же пору
из-за магазина выступила другая рота и сжала сходку, как обручем.
Мужики, напирая друг на друга, старались не глядеть в лицо солдатам,
которые, дрожа от мороза, подпрыгивали, выколачивая стынущими ногами самые
залихватские дроби. Солдаты были ни скучны, ни веселы: они исполняли свою
службу покойно и равнодушно, но мужикам казалось, что они злы, и смущенные
глаза крестьян, блуждая, невольно устремлялись за эту первую цепь, туда, к
защитам изб, к простору расстилающихся за ними белых полей.
Вторая цепь, скрытая на задворках, была уже позабыта, но суровые лица
ближайших солдат наводили панику. В толпе шептали, что "вот скомандует-де им
сейчас их набольший: потроши их, ребята, за веру и отечество, и сейчас нас
не будет". Какой-то весельчак пошутил, что тогда и подушного платить не
нужно, но другой молодой парень, вслушиваясь в эти слова, зашатался на
месте, и вдруг, ни с того, ни с сего, стал наседать на колени. Его отпихнули
два раза солдаты, к которым он порывался, весь трясясь и прося отпустить его
посмотреть коровушку. Родная толпа мужиков потянула его назад и спрятала.
Солдатики острили своими обычными остротами и шутками. Говоруны и зачинщики
не обозначались, но зато в эту минуту в дальнем конце широкой улицы деревни
показались две фигуры, появление которых прежде всех было замечено
крестьянами, а потом их усмотрело и начальство, обратившее внимание на
происшедшее по этому случаю обращение крестьянских взоров в одну сторону.
Это было очень дурным знаком: находчивый жандармский офицер шепнул слово
казачьему уряднику, и четыре казака, взяв пики наперевес, бросились вскачь и
понеслись на двух прохожих. В толпе крестьян пробудилось сильное
любопытст
солдат ружья заряжены и у казаков есть пики. Ведь это же сила! Чего же
бояться? Мы прикажем собрать сходку и... в куче виднее, в куче сейчас будут
видны говоруны и зачинщики...
- Да, вот что, говоруны будут видны, в этом, мне кажется, вы правы, -
решил чиновник.
- О, уж вы положитесь на меня.
Чиновник полунехотя пробурчал, что он, однако, был всегда против
бессмысленных арестов и действия силой, но что в настоящем случае, где не
видно никаких нитей, он соглашается, что это единственный способ.
Последствием таких переговоров и соображений было то, что по дверям
крестьянских хат застучали костыльки сельских десятников, и в сером тумане
предрассветной поры из всех изб все взрослые люди, одетые в полушубки и
свиты, поползли на широкий выгон к магазину, куда созывало их новоприбывшее
начальство.
Сходка собралась в совершенной тишине. Утро было свежее и холодное; на
востоке только чуть обозначалась алая полоска зимней зари. Народ стоял и
стыл; вокруг толпы клубился пар от дыхания. Начальство медлило; но вот
приехал жандармский офицер, пошептался с пешим майором и в собранных рядах
пешего баталиона происходили непонятные мужикам эволюции: одна рота
отделилась, отошла, развернулась надвое и исчезла за задворками, образовав
на огородах редкую, но длинную растянутую цепь. Деревня очутилась в
замкнутом круге. Мужики, увидав замелькавшие за плетнями рыжие солдатские
башлыки, сметили, что они окружены и, тихо крестясь, робко пожались друг к
другу. Довольно широкая кучка вдруг собралась и сселась, а в эту же пору
из-за магазина выступила другая рота и сжала сходку, как обручем.
Мужики, напирая друг на друга, старались не глядеть в лицо солдатам,
которые, дрожа от мороза, подпрыгивали, выколачивая стынущими ногами самые
залихватские дроби. Солдаты были ни скучны, ни веселы: они исполняли свою
службу покойно и равнодушно, но мужикам казалось, что они злы, и смущенные
глаза крестьян, блуждая, невольно устремлялись за эту первую цепь, туда, к
защитам изб, к простору расстилающихся за ними белых полей.
Вторая цепь, скрытая на задворках, была уже позабыта, но суровые лица
ближайших солдат наводили панику. В толпе шептали, что "вот скомандует-де им
сейчас их набольший: потроши их, ребята, за веру и отечество, и сейчас нас
не будет". Какой-то весельчак пошутил, что тогда и подушного платить не
нужно, но другой молодой парень, вслушиваясь в эти слова, зашатался на
месте, и вдруг, ни с того, ни с сего, стал наседать на колени. Его отпихнули
два раза солдаты, к которым он порывался, весь трясясь и прося отпустить его
посмотреть коровушку. Родная толпа мужиков потянула его назад и спрятала.
Солдатики острили своими обычными остротами и шутками. Говоруны и зачинщики
не обозначались, но зато в эту минуту в дальнем конце широкой улицы деревни
показались две фигуры, появление которых прежде всех было замечено
крестьянами, а потом их усмотрело и начальство, обратившее внимание на
происшедшее по этому случаю обращение крестьянских взоров в одну сторону.
Это было очень дурным знаком: находчивый жандармский офицер шепнул слово
казачьему уряднику, и четыре казака, взяв пики наперевес, бросились вскачь и
понеслись на двух прохожих. В толпе крестьян пробудилось сильное
любопытст