л.
Ворошилов и Ермолаич вошли в контору и стали возле него.
Висленев поднял голову, повел вокруг глазами и простонал:
- Подлец, подлец, Горданов!..
- Это он его убил? -
- Он меня погубил, погубил; но я буду все говорить, я буду все, все
говорить; я всю правду открою... Я... ничего не скрою.
- Да, да; будьте честны: говорите правду.
- Я все, все скажу, если меня помилуют.
- Вас помилуют.
- Хорошо. Я все скажу; но только одно... пожалуйста, пусть меня скорей
отвезут в острог, а то он меня отравит, как отравил Кюлевейна.
Ворошилов дернул за руку товарища, и они вышли.
Ропшин, взойдя на женскую половину верха, вынул ключ и тихо повернул
его в двери коридора, ведшего к спальне Глафиры. Вдова лежала на диване и
щипала какую-то бумажку.
При входе Ропшина она проворно встала и сказала:
- Послушайте... вы что же?..
Но Ропшин тихо остановил ее на первом же слове.
- Тсс!.. - сказал он, подняв таинственно руку, - теперь вам надо меня
слушать. Вы, конечно, хотите знать, по какому праву я поступил с вами так
грубо и насильно удержал вас в вашей комнате? Это было необходимо: я имел на
это право, и я один могу вас спасти. Прошу вас помнить, что у меня в кармане
есть вчера только что подписанное духовное завещание вашего мужа, которым он
все свое состояние отказал вам. Долг честного человека повелевает мне не
скрыть этого документа, вверенного моему смотрению, а между тем этот
документ не только скомпрометирует вас, но... вы понимаете?
- Да, я вас понимаю
- Это совсем не трудно. Новое завещание прямо говорит, что им
отменяется распоряжение, предоставлявшее имение другим родственникам, между
тем как вы сами знаете, что в хранимом завещании совсем не то...
- Да скорее, скорее: какая ваша цена за ваш долг честного человека?
- Боже меня спаси! Никакой цены, но что не может быть ценимо на деньги,
то подчиняется иным условиям...
- Послушайте, Ропшин: моих сил нет выносить вас, и вы можете довести
меня до того, что я предпочту Сибирь уничижению!
- Я согласен скрыть это завещание и всеми мерами хлопотать об
утверждении за вами того, которое хранится в Москве...
- Ну-с, и что же, что же вам надо за это?
- Я вам ручаюсь, что все будет сделано скоро и благополучно, и...
- Ну и что же, что вам за это? - вскричала, топая ногой и совсем выходя
из себя, Глафира.
- Ничего нового, - отвечал тихо Ропшин и, девственно поникая головой,
еще тише добавил: - Ровно ничего нового... но только... я бы хотел, чтоб ато
далее было согласно с законом и совестью.
Глафира сначала не сразу поняла эти слова, а потом, несмотря на свою
несмутимость, покраснела. Она презирала в эти минуты Ропшина, как никого
другого в жизни. Он был противен ей по воспоминаниям в прошедшем, по
ощущениям в настоящем и по предчувствиям в будущем. Несмотря на то, что
теперь не было времени для размышлений философского свойства, Глафире вдруг
припомнились все люди, на которых она в помыслах своих глядела как на
мужчин, и она не могла представить себе ничего презреннее этого белобрысого
Ропшина... Висленев и тот являлся в сравнении с ним чуть не гением
совершенства; в бедном Жозефе все-таки была непосредственная доброта,
незлобие, детство и забавность. И между тем Глафира поздно заметила, что он,
этот Ропшин, именно неодолим: это
Ворошилов и Ермолаич вошли в контору и стали возле него.
Висленев поднял голову, повел вокруг глазами и простонал:
- Подлец, подлец, Горданов!..
- Это он его убил? -
- Он меня погубил, погубил; но я буду все говорить, я буду все, все
говорить; я всю правду открою... Я... ничего не скрою.
- Да, да; будьте честны: говорите правду.
- Я все, все скажу, если меня помилуют.
- Вас помилуют.
- Хорошо. Я все скажу; но только одно... пожалуйста, пусть меня скорей
отвезут в острог, а то он меня отравит, как отравил Кюлевейна.
Ворошилов дернул за руку товарища, и они вышли.
Ропшин, взойдя на женскую половину верха, вынул ключ и тихо повернул
его в двери коридора, ведшего к спальне Глафиры. Вдова лежала на диване и
щипала какую-то бумажку.
При входе Ропшина она проворно встала и сказала:
- Послушайте... вы что же?..
Но Ропшин тихо остановил ее на первом же слове.
- Тсс!.. - сказал он, подняв таинственно руку, - теперь вам надо меня
слушать. Вы, конечно, хотите знать, по какому праву я поступил с вами так
грубо и насильно удержал вас в вашей комнате? Это было необходимо: я имел на
это право, и я один могу вас спасти. Прошу вас помнить, что у меня в кармане
есть вчера только что подписанное духовное завещание вашего мужа, которым он
все свое состояние отказал вам. Долг честного человека повелевает мне не
скрыть этого документа, вверенного моему смотрению, а между тем этот
документ не только скомпрометирует вас, но... вы понимаете?
- Да, я вас понимаю
- Это совсем не трудно. Новое завещание прямо говорит, что им
отменяется распоряжение, предоставлявшее имение другим родственникам, между
тем как вы сами знаете, что в хранимом завещании совсем не то...
- Да скорее, скорее: какая ваша цена за ваш долг честного человека?
- Боже меня спаси! Никакой цены, но что не может быть ценимо на деньги,
то подчиняется иным условиям...
- Послушайте, Ропшин: моих сил нет выносить вас, и вы можете довести
меня до того, что я предпочту Сибирь уничижению!
- Я согласен скрыть это завещание и всеми мерами хлопотать об
утверждении за вами того, которое хранится в Москве...
- Ну-с, и что же, что же вам надо за это?
- Я вам ручаюсь, что все будет сделано скоро и благополучно, и...
- Ну и что же, что вам за это? - вскричала, топая ногой и совсем выходя
из себя, Глафира.
- Ничего нового, - отвечал тихо Ропшин и, девственно поникая головой,
еще тише добавил: - Ровно ничего нового... но только... я бы хотел, чтоб ато
далее было согласно с законом и совестью.
Глафира сначала не сразу поняла эти слова, а потом, несмотря на свою
несмутимость, покраснела. Она презирала в эти минуты Ропшина, как никого
другого в жизни. Он был противен ей по воспоминаниям в прошедшем, по
ощущениям в настоящем и по предчувствиям в будущем. Несмотря на то, что
теперь не было времени для размышлений философского свойства, Глафире вдруг
припомнились все люди, на которых она в помыслах своих глядела как на
мужчин, и она не могла представить себе ничего презреннее этого белобрысого
Ропшина... Висленев и тот являлся в сравнении с ним чуть не гением
совершенства; в бедном Жозефе все-таки была непосредственная доброта,
незлобие, детство и забавность. И между тем Глафира поздно заметила, что он,
этот Ропшин, именно неодолим: это