он,
каков? Он вам покажет! Он вам еще покажет!
- Вывести вон этого сумасшедшего! - сказал Горданов, и двое слуг
схватили и потащили старика, который все оборачивался и кричал:
- Ничего, ничего! Он недаром взметался: он вам покажет!
Глава двадцать первая
Ночь после бала
Меж тем как все это происходило, в залу вошел Ропшин. Он остановился в
дверях и, пропустив мимо себя людей, выводивших Сида, окинул всех одним
взглядом и сказал твердым голосом Горданову:
- Господа! Я прошу всех вас отсюда удалиться.
- Это что такое? - спросил Горданов.
- Это такой порядок: необыкновенная смерть требует особенного внимания
к трупу, и пока приедут власти, я никого сюда не пущу.
- Вы?
- Да, я. Я остаюсь один из тех, кому верил покойник и кому верит его
вдова. Господа, я повторяю мою просьбу удалиться из залы.
- Что это за тон?
- Теперь, господин Горданов, не до тонов. Все вышли, уходите и вЫд
или...
- Или что? - спросил, сверкнув глазом, Горданов.
- Тише; здесь ведь не лес, а я - не он. Горданов побледнел.
- Что это, глупость или намек? - спросил он запальчиво.
- Намек, а впрочем, как вам угодно, но я сейчас запираю зал, и если вы
хотите здесь остаться, то я, пожалуй, запру вас.
- Тьфу, черт возьми! Да чьею волей и каким правом вы так
распоряжаетесь?
- Волей вдовы, господин Горданов, ее же правом. Но дело кончено: я вас
сейчас запираю. Вы, может быть, что-нибудь здесь позабыли? это вам завтра
возвратят.
И Ропшин пошел к двери.
- Подождите! - крикнул, торопливо выскакивая за ним, Горданов, и когда
Ропшин замкнул дверь, он добавил: - Я сейчас пройду к Глафире Васильевне?
- К Глафире Васильевне? Нет, вы не трудитесь: это будет напрасно.
- Что-о?
- Я вам сказал что.
- Посмотрим.
Горданов тронулся вперед, но Ропшин его остановил.
- Вернитесь, господин Горданов, вы будете напрасно трудиться: ее дверь
заперта для вас.
- Вы лжете!
- Смотрите. Она поручила мне беречь ее покой. С этим Ропшин показал
знакомый Горданову ключ и снова быстро спрятал его в карман.
Павел Николаевич побледнел.
- Почему Глафира Васильевна не хочет меня видеть? - спросил он. Ропшин
улыбнулся и, пожав плечами, прошептал:
- Ей кажется... что на вас кровь, и я думаю то же самое, - и с этим
Ропшин юркнул за дверь и ушел по лестнице на женскую половину.
Горданов ушел к себе и сейчас же велел подать себе лошадей, чтобы ехать
в город с целью послать корреспонденцию в Петербург и переговорить с
властями о бунте.
В ожидании лошадей, он хотел приготовить письма; но, взглянув на ладонь
своей левой руки, покраснел и, досадуя, топнул ногой. У него на ладони был
очень незначительный маленький укол, но платок, которым он старался зажать
этот укол, был окровавлен, и это-то дало Ропшину право сказать, что на нем
кровь.
- Черт знает что такое! Преступление сделано, и сейчас уже идут и
глупости, и ошибки. И какие еще ошибки? Там я позабыл нож, которым оцарапал
руку... И этот укол может быть трупный, Тьфу, сто дьяволов!.. И ляписа нет,
и прижечь нечем... Скорей в город!
И он уехал.
Меж тем Ворошилов и Ермолаич, выйдя задним ходом, обошли дом и стали в
сенях конторы, куда посажен был Висленев. Он сидел в кресле, понурив *
голову, в каком-то полусне, и все что-то бормотал и вздрагива
каков? Он вам покажет! Он вам еще покажет!
- Вывести вон этого сумасшедшего! - сказал Горданов, и двое слуг
схватили и потащили старика, который все оборачивался и кричал:
- Ничего, ничего! Он недаром взметался: он вам покажет!
Глава двадцать первая
Ночь после бала
Меж тем как все это происходило, в залу вошел Ропшин. Он остановился в
дверях и, пропустив мимо себя людей, выводивших Сида, окинул всех одним
взглядом и сказал твердым голосом Горданову:
- Господа! Я прошу всех вас отсюда удалиться.
- Это что такое? - спросил Горданов.
- Это такой порядок: необыкновенная смерть требует особенного внимания
к трупу, и пока приедут власти, я никого сюда не пущу.
- Вы?
- Да, я. Я остаюсь один из тех, кому верил покойник и кому верит его
вдова. Господа, я повторяю мою просьбу удалиться из залы.
- Что это за тон?
- Теперь, господин Горданов, не до тонов. Все вышли, уходите и вЫд
или...
- Или что? - спросил, сверкнув глазом, Горданов.
- Тише; здесь ведь не лес, а я - не он. Горданов побледнел.
- Что это, глупость или намек? - спросил он запальчиво.
- Намек, а впрочем, как вам угодно, но я сейчас запираю зал, и если вы
хотите здесь остаться, то я, пожалуй, запру вас.
- Тьфу, черт возьми! Да чьею волей и каким правом вы так
распоряжаетесь?
- Волей вдовы, господин Горданов, ее же правом. Но дело кончено: я вас
сейчас запираю. Вы, может быть, что-нибудь здесь позабыли? это вам завтра
возвратят.
И Ропшин пошел к двери.
- Подождите! - крикнул, торопливо выскакивая за ним, Горданов, и когда
Ропшин замкнул дверь, он добавил: - Я сейчас пройду к Глафире Васильевне?
- К Глафире Васильевне? Нет, вы не трудитесь: это будет напрасно.
- Что-о?
- Я вам сказал что.
- Посмотрим.
Горданов тронулся вперед, но Ропшин его остановил.
- Вернитесь, господин Горданов, вы будете напрасно трудиться: ее дверь
заперта для вас.
- Вы лжете!
- Смотрите. Она поручила мне беречь ее покой. С этим Ропшин показал
знакомый Горданову ключ и снова быстро спрятал его в карман.
Павел Николаевич побледнел.
- Почему Глафира Васильевна не хочет меня видеть? - спросил он. Ропшин
улыбнулся и, пожав плечами, прошептал:
- Ей кажется... что на вас кровь, и я думаю то же самое, - и с этим
Ропшин юркнул за дверь и ушел по лестнице на женскую половину.
Горданов ушел к себе и сейчас же велел подать себе лошадей, чтобы ехать
в город с целью послать корреспонденцию в Петербург и переговорить с
властями о бунте.
В ожидании лошадей, он хотел приготовить письма; но, взглянув на ладонь
своей левой руки, покраснел и, досадуя, топнул ногой. У него на ладони был
очень незначительный маленький укол, но платок, которым он старался зажать
этот укол, был окровавлен, и это-то дало Ропшину право сказать, что на нем
кровь.
- Черт знает что такое! Преступление сделано, и сейчас уже идут и
глупости, и ошибки. И какие еще ошибки? Там я позабыл нож, которым оцарапал
руку... И этот укол может быть трупный, Тьфу, сто дьяволов!.. И ляписа нет,
и прижечь нечем... Скорей в город!
И он уехал.
Меж тем Ворошилов и Ермолаич, выйдя задним ходом, обошли дом и стали в
сенях конторы, куда посажен был Висленев. Он сидел в кресле, понурив *
голову, в каком-то полусне, и все что-то бормотал и вздрагива