стал прибавлять: "Переживу; со
Иезавелью-Иродиадой переживу, и увижу, как псы ее кровь полижут".
Глафира сделалась новым предметом для злобы Сида, но древние года его
уже не дозволяли ему ее ревностно преследовать, и он редко ее мог видеть и
крикнуть ей свое "переживу". Он доживал век полупомешанным, и в этом
состоянии сегодня посетила его, в его темном угле, весть об убиении
Бодростина.
Сид перекрестился, стал с трудом на ноги и пришел в дом помолиться по
псалтирю за душу покойника: вход Сиду был невозбранен, - никому и в голову
не приходило, чтобы можно было отлучить его от барина.
Ворошилов встал и, остановясь за притолкой в той же темной гостиной,
начал наблюдать этого оригинала: Сид читал, и в лице его не было ни малейшей
свирепости, ни злости. Напротив, это именно был "верный раб", которого можно
бы над большим поставить и позвать его войти во всякую радость господина
своего. Он теперь читал громче, чем прежде, молился усердно, и казалось, что
ничего не слыхал и не видал.
Свеча чуть мерцала и зал был почти темен; лакеи ушли, но у дверей пока-
залась маленькая фигура Ермолаича. Он стал, подперся, и стоял, словно
чего-то ждал, или что-то соображал.
Ворошилов выдвинулся из-за притолки и кивнул рукой; Ермолаич заметил
это и тотчас же, как железо к магниту, подскочил к Ворошилову, и они
зашептались, и вдруг Ермолаич дернул Ворошилова за рукав, и оба глубже
спрятались за портьеру: в зал вошел Горданов.
- Заметь, перевязи нет, - шепнул Ворошилов, но Ермолаич только отвечал
пожатием руки.
Горданов был, действительно, без перевязи и с потаенным фонариком в
руке.
Войдя в зал, он прежде всего выслал вон Сида, и когда строптивый старик
ему, к удивлению, беспрекословно подчинился, он, оставшись один, подошел к
трупу, приподнял покрывавшую его скатерть и, осветив ярким лучом фонарного
рефлектора мертвое, обезображенное лицо, стал проворно искать чего-то под
левым боком. Он несколько раз с усилием тянул за окоченевшую руку мертвеца,
но рука была тверда и не поддавалась усилиям одной руки Горданова. Тогда он
поставил фонарик на грудь трупа и принялся работать обеими руками, но
фонарик его вдруг полетел, дребезжа, на пол, а сам он вскрикнул и, отскочив
назад, повалил незажженные церковные подсвечники, которые покатились с шумом
и грохотом.
На эту сумятицу из передней выбежала толпа пребывавших в праздности
лакеев и робко остановилась вдали трупа, по другой бок которого наклонялся,
чтобы поднять подсвечники, сильно смущенный Горданов, зажимая в руке
скомканный белый носовой платок, сквозь который сильно проступала алая
кровь.
Что б это могло значить?
- Взметался нежить... чего мечешься? - заговорил вдруг, входя, Сид
Тимофеич и, подойдя к покойнику с правой стороны, он покрыл его лицо, потом
хотел было поправить руку, но, заметив замерзший в ней пучок сухой травы,
начал ее выдергивать, говоря: "Подай! тебе говорю, подай, а то ругать
стану". С этим он начал выколупывать пальцем траву и вдруг громко
рассмеялся.
Все присутствовавшие попятились назад, а Сид Тимофеич манил к себе и
звал:
- Подите-ка, идите, поглядите, как он уцепился за мой палец! Видите,
видите, как держит! - повторял Сид, поднимая вверх палец, за который
держалась окоченелая мертвая рука. - Ага! что! - шамшал Сид. - Каков
Иезавелью-Иродиадой переживу, и увижу, как псы ее кровь полижут".
Глафира сделалась новым предметом для злобы Сида, но древние года его
уже не дозволяли ему ее ревностно преследовать, и он редко ее мог видеть и
крикнуть ей свое "переживу". Он доживал век полупомешанным, и в этом
состоянии сегодня посетила его, в его темном угле, весть об убиении
Бодростина.
Сид перекрестился, стал с трудом на ноги и пришел в дом помолиться по
псалтирю за душу покойника: вход Сиду был невозбранен, - никому и в голову
не приходило, чтобы можно было отлучить его от барина.
Ворошилов встал и, остановясь за притолкой в той же темной гостиной,
начал наблюдать этого оригинала: Сид читал, и в лице его не было ни малейшей
свирепости, ни злости. Напротив, это именно был "верный раб", которого можно
бы над большим поставить и позвать его войти во всякую радость господина
своего. Он теперь читал громче, чем прежде, молился усердно, и казалось, что
ничего не слыхал и не видал.
Свеча чуть мерцала и зал был почти темен; лакеи ушли, но у дверей пока-
залась маленькая фигура Ермолаича. Он стал, подперся, и стоял, словно
чего-то ждал, или что-то соображал.
Ворошилов выдвинулся из-за притолки и кивнул рукой; Ермолаич заметил
это и тотчас же, как железо к магниту, подскочил к Ворошилову, и они
зашептались, и вдруг Ермолаич дернул Ворошилова за рукав, и оба глубже
спрятались за портьеру: в зал вошел Горданов.
- Заметь, перевязи нет, - шепнул Ворошилов, но Ермолаич только отвечал
пожатием руки.
Горданов был, действительно, без перевязи и с потаенным фонариком в
руке.
Войдя в зал, он прежде всего выслал вон Сида, и когда строптивый старик
ему, к удивлению, беспрекословно подчинился, он, оставшись один, подошел к
трупу, приподнял покрывавшую его скатерть и, осветив ярким лучом фонарного
рефлектора мертвое, обезображенное лицо, стал проворно искать чего-то под
левым боком. Он несколько раз с усилием тянул за окоченевшую руку мертвеца,
но рука была тверда и не поддавалась усилиям одной руки Горданова. Тогда он
поставил фонарик на грудь трупа и принялся работать обеими руками, но
фонарик его вдруг полетел, дребезжа, на пол, а сам он вскрикнул и, отскочив
назад, повалил незажженные церковные подсвечники, которые покатились с шумом
и грохотом.
На эту сумятицу из передней выбежала толпа пребывавших в праздности
лакеев и робко остановилась вдали трупа, по другой бок которого наклонялся,
чтобы поднять подсвечники, сильно смущенный Горданов, зажимая в руке
скомканный белый носовой платок, сквозь который сильно проступала алая
кровь.
Что б это могло значить?
- Взметался нежить... чего мечешься? - заговорил вдруг, входя, Сид
Тимофеич и, подойдя к покойнику с правой стороны, он покрыл его лицо, потом
хотел было поправить руку, но, заметив замерзший в ней пучок сухой травы,
начал ее выдергивать, говоря: "Подай! тебе говорю, подай, а то ругать
стану". С этим он начал выколупывать пальцем траву и вдруг громко
рассмеялся.
Все присутствовавшие попятились назад, а Сид Тимофеич манил к себе и
звал:
- Подите-ка, идите, поглядите, как он уцепился за мой палец! Видите,
видите, как держит! - повторял Сид, поднимая вверх палец, за который
держалась окоченелая мертвая рука. - Ага! что! - шамшал Сид. - Каков