еприятель, и Бодростин в отчаянии кинулся в
схватку и не было о нем слуха. Неприятель побежал, наши ударились в погоню.
Бодростина нет нигде. Сид пошел по всему полю и каждое солдатское тело к
светлому месяцу лицом начал переворачивать... Иные еще мягки, другие
закоченели, у иных даже как будто сердце - бьется, но все это не тот, кто
Сиду надобен... Но вот схватил он за складки еще одну серую шинель, повернув
ее лицом к месяцу, припал ухом к груди и, вскинув мертвеца на спину,
побежало ним, куда считал безопаснее; но откуда ни возьмись повернул на
оставленное поле новый вражий отряд, и наскочили на Сида уланы и замахнулись
на его ношу, но он вдруг ужом вывернулся и принял на себя удар; упал с ног,
а придя в себя, истекая кровью, опять понес барина, И оба они выздоровели, и
началась с тех пор между ними новая распря: Бодростин, которого опять
произвели за храбрость в офицеры, давал Сиду и отпускную, и деньги, и землю,
но Сид Тимофеевич все это с гордостию отверг.
- Ишь ты, подлое твое дворянское отродье, - откупиться лучше хочешь,
чтобы благодарным не быть, - отвечал он, разрывая отпускную и дарственную.
- Чего же ты хочешь? - добивался Бодростин.
- А того хочу, чего у тебя на самом дорогом месте в душе нет: дай мне,
чтоб я тебя не самым негодным человеком считал.
И так шли годы, а у этого барина с этим слугой все шли одинакие
отношения: Сид Тимофеич господствовал над господином и с сладострастием
поносил и ругал его при всякой встрече и красовался язвами и ранами, если
успевал их добиться из рук преследуемого им Бодростина. Тот его боялся и
избегал, а этот его выслеживал и преследовал, и раздражал с особенным
талантом.
- Слушай, - говорил он вдруг, выскакивая к Бодростину из-за стога сена
на лугу, пред всем народом, - слушай, добрая душа: сошли старого дядьку на
поселение! Право, сошли, а то тебе здесь при мне неспокойно.
- И сошлю, - отвечал Бодростин.
- Врешь, не сошлешь, а жаль; я бы там твоей матери, брату поклонился.
Жив, чай, он - земля не скоро примет. А хорош человек был - живых в землю
закапывал.
Бодростин то переносил эту докуку, то вдруг она становилась ему
несносна, и он, смяв свою смущающуюся совесть, брал Сида в дом, сажал его на
цепь, укрепленную в стене его кабинета, и они ругались до того, что Михаил
Андреевич в бешенстве швырял в старика чем попало, и нередко, к крайнему для
того удовольствию, зашибал его больно, и раз чуть вовсе не убил тяжелою
бронзовою статуэткой, но сослать Сида в Сибирь у него не хватало духа.
Выгнать же Сида из села было невозможно, потому что, выгнанный с одной
стороны, он сейчас же заходил с другой.
Дождавшись события девятнадцатого февраля, Сид Тимофеевич перекрестился
и, явясь с другими людьми благодарить барина, сказал:
- Ну, хоть задом-то тебя благодарю, что не все зубы повыбивал. Конечно,
ваше царство: пережил я его и тебя переживу.
Для чего так необходимо нужно было Сиду пережить барина, это оставалось
всегдашнею его тайной; но слово это постоянно вертелось на его устах и было
употребляемо другими людьми вместо приветствия Сиду.
- Переживешь, Сид Тимофеевич! - кричал ему встречный знакомец.
- Переживу, - отвечал, раскланиваясь, Сид, и знакомцы расходились.
С тех пор как Бодростин, после одной поездки в Петербург, привез оттуда
жену, Глафиру Васильевну, Сид
схватку и не было о нем слуха. Неприятель побежал, наши ударились в погоню.
Бодростина нет нигде. Сид пошел по всему полю и каждое солдатское тело к
светлому месяцу лицом начал переворачивать... Иные еще мягки, другие
закоченели, у иных даже как будто сердце - бьется, но все это не тот, кто
Сиду надобен... Но вот схватил он за складки еще одну серую шинель, повернув
ее лицом к месяцу, припал ухом к груди и, вскинув мертвеца на спину,
побежало ним, куда считал безопаснее; но откуда ни возьмись повернул на
оставленное поле новый вражий отряд, и наскочили на Сида уланы и замахнулись
на его ношу, но он вдруг ужом вывернулся и принял на себя удар; упал с ног,
а придя в себя, истекая кровью, опять понес барина, И оба они выздоровели, и
началась с тех пор между ними новая распря: Бодростин, которого опять
произвели за храбрость в офицеры, давал Сиду и отпускную, и деньги, и землю,
но Сид Тимофеевич все это с гордостию отверг.
- Ишь ты, подлое твое дворянское отродье, - откупиться лучше хочешь,
чтобы благодарным не быть, - отвечал он, разрывая отпускную и дарственную.
- Чего же ты хочешь? - добивался Бодростин.
- А того хочу, чего у тебя на самом дорогом месте в душе нет: дай мне,
чтоб я тебя не самым негодным человеком считал.
И так шли годы, а у этого барина с этим слугой все шли одинакие
отношения: Сид Тимофеич господствовал над господином и с сладострастием
поносил и ругал его при всякой встрече и красовался язвами и ранами, если
успевал их добиться из рук преследуемого им Бодростина. Тот его боялся и
избегал, а этот его выслеживал и преследовал, и раздражал с особенным
талантом.
- Слушай, - говорил он вдруг, выскакивая к Бодростину из-за стога сена
на лугу, пред всем народом, - слушай, добрая душа: сошли старого дядьку на
поселение! Право, сошли, а то тебе здесь при мне неспокойно.
- И сошлю, - отвечал Бодростин.
- Врешь, не сошлешь, а жаль; я бы там твоей матери, брату поклонился.
Жив, чай, он - земля не скоро примет. А хорош человек был - живых в землю
закапывал.
Бодростин то переносил эту докуку, то вдруг она становилась ему
несносна, и он, смяв свою смущающуюся совесть, брал Сида в дом, сажал его на
цепь, укрепленную в стене его кабинета, и они ругались до того, что Михаил
Андреевич в бешенстве швырял в старика чем попало, и нередко, к крайнему для
того удовольствию, зашибал его больно, и раз чуть вовсе не убил тяжелою
бронзовою статуэткой, но сослать Сида в Сибирь у него не хватало духа.
Выгнать же Сида из села было невозможно, потому что, выгнанный с одной
стороны, он сейчас же заходил с другой.
Дождавшись события девятнадцатого февраля, Сид Тимофеевич перекрестился
и, явясь с другими людьми благодарить барина, сказал:
- Ну, хоть задом-то тебя благодарю, что не все зубы повыбивал. Конечно,
ваше царство: пережил я его и тебя переживу.
Для чего так необходимо нужно было Сиду пережить барина, это оставалось
всегдашнею его тайной; но слово это постоянно вертелось на его устах и было
употребляемо другими людьми вместо приветствия Сиду.
- Переживешь, Сид Тимофеевич! - кричал ему встречный знакомец.
- Переживу, - отвечал, раскланиваясь, Сид, и знакомцы расходились.
С тех пор как Бодростин, после одной поездки в Петербург, привез оттуда
жену, Глафиру Васильевну, Сид