ьшой гнев, а сколь он ему бывало одначе ни
грубит, но тот его совсем удалить не мог. Бил его в старину и наказывал да
на цепь в кабинете сажал, а удалить не мог. Даже когда Сид Тимофеич барыню
обругал и служить ей не захотел, покойник его только из комнат выслал, а
совсем отправить не могли. Сид Тимофеич и тут стал на пороге: "Не пойду,
говорит: я тебя, Ирода, переживу и твоей Иродиады казнь увижу". Это все на
барыню, - добавил пьяный лакей, кивнув головой на внутренние покои.
Ворошилов любопытно вопросил, любил или не любил Сид Глафиру
Васильевну, и, получив в ответ, что он ее ненавидел, отвлек рассказчика за
руку в соседнюю темную гостиную и заставил рассказать, что это за лицо Сид и
за что он пользовался таким особенным положением. Подвыпивший лакей
словоохотливо рассказал, что Сид действительно был ранним пестуном Михаила
Андреевича и его братьев. Смотрел он за ними еще в ту пору, когда они хорошо
говорить не могли и вместо Сидор выговаривали Сид: вот отчего его так все
звать стали, и он попрекал покойника, что ради его потерял даже свое
крестное имя. Далее повествовал рассказчик, как однажды барчуки ехали домой
из пансиона и было утонули вместе с паромом, но Сид вынес вплавь на себе
обоих барчуков, из которых один сошел от испуга с ума, а Михаил Андреевич
вырос, и Сид был при нем. Тогда он был в университете, а потом пошел с ним
на какую-то войну, и тут-то Сид оказал барину великую заслугу, после которой
они рассорились и не помирились до сих пор. Из слов рассказчика можно было
понять, что дело было где-то на Литве. Войска стояли лагерем в открытом
поле; в близлежащий городишко, полный предательской шляхты, строго-настрого
запрещено было ходить и офицерам, и солдатам. А там, в городе, были красивые
панны с ласковыми глазами и соболиною бровью, и был там жид Ицек, который
говорил, что "пани аж ай как страшно в офицеров влюблены". А офицерам
скучно, неодолимо скучно под тесными палатками; дождь моросит, ветер
веревки, поколыхивает полотно, а там-то... куда Ицко зовет, тепло, светло,
шампанское льется и сарматская бровь зажигает кровь. Манится, нестерпимо
манится, и вот два офицера навертели чучел из платья, уложили их вместо себя
на кровати, а сами, пользуясь темнотой ночи, крадутся к цепи. Все
благополучно: ночь - зги не видно, а вон мелькнул и огонек, это в Ицкиной
хате на краю города. Ицко чаровник умеет и одну дичь подманить, и другую
выманить, и молодые люди от нетерпения стали приподниматься от земли,
вровень с которой ползли. Вот и окоп, и знакомая кочка, но вдруг грянуло:
"кто идет?" Сейчас потребуется пароль, у них его нет, часовой выстрелит и
пойдет потеха, хуже которой ничего невозможно выдумать. Беда неминучая,
ждать некогда: молодые люди бросились на часового и сбили его с ног, но тот,
падая, выстрелил; поднялась тревога, и ночные путешественники были пойманы,
суждены и лишь по особому милосердию только разжалованы в солдаты. Из числа
этих молодых людей один был Михаил Андреевич Бодростин. Сид грыз и точил
молодого барина в эти тяжелые минуты и вывел его из терпения так, что тот
его ударил. "Бей, - сказал Сид, - бей, если твоя рука поднялась на того, кто
твою жизнь спас. За это тебя самого Бог, как собаку, убьет". И злил он снова
барина, что тот впал в ожесточение и бил, и бил его так, пока их разняли. А
тут вдруг тревога, наступил н
грубит, но тот его совсем удалить не мог. Бил его в старину и наказывал да
на цепь в кабинете сажал, а удалить не мог. Даже когда Сид Тимофеич барыню
обругал и служить ей не захотел, покойник его только из комнат выслал, а
совсем отправить не могли. Сид Тимофеич и тут стал на пороге: "Не пойду,
говорит: я тебя, Ирода, переживу и твоей Иродиады казнь увижу". Это все на
барыню, - добавил пьяный лакей, кивнув головой на внутренние покои.
Ворошилов любопытно вопросил, любил или не любил Сид Глафиру
Васильевну, и, получив в ответ, что он ее ненавидел, отвлек рассказчика за
руку в соседнюю темную гостиную и заставил рассказать, что это за лицо Сид и
за что он пользовался таким особенным положением. Подвыпивший лакей
словоохотливо рассказал, что Сид действительно был ранним пестуном Михаила
Андреевича и его братьев. Смотрел он за ними еще в ту пору, когда они хорошо
говорить не могли и вместо Сидор выговаривали Сид: вот отчего его так все
звать стали, и он попрекал покойника, что ради его потерял даже свое
крестное имя. Далее повествовал рассказчик, как однажды барчуки ехали домой
из пансиона и было утонули вместе с паромом, но Сид вынес вплавь на себе
обоих барчуков, из которых один сошел от испуга с ума, а Михаил Андреевич
вырос, и Сид был при нем. Тогда он был в университете, а потом пошел с ним
на какую-то войну, и тут-то Сид оказал барину великую заслугу, после которой
они рассорились и не помирились до сих пор. Из слов рассказчика можно было
понять, что дело было где-то на Литве. Войска стояли лагерем в открытом
поле; в близлежащий городишко, полный предательской шляхты, строго-настрого
запрещено было ходить и офицерам, и солдатам. А там, в городе, были красивые
панны с ласковыми глазами и соболиною бровью, и был там жид Ицек, который
говорил, что "пани аж ай как страшно в офицеров влюблены". А офицерам
скучно, неодолимо скучно под тесными палатками; дождь моросит, ветер
веревки, поколыхивает полотно, а там-то... куда Ицко зовет, тепло, светло,
шампанское льется и сарматская бровь зажигает кровь. Манится, нестерпимо
манится, и вот два офицера навертели чучел из платья, уложили их вместо себя
на кровати, а сами, пользуясь темнотой ночи, крадутся к цепи. Все
благополучно: ночь - зги не видно, а вон мелькнул и огонек, это в Ицкиной
хате на краю города. Ицко чаровник умеет и одну дичь подманить, и другую
выманить, и молодые люди от нетерпения стали приподниматься от земли,
вровень с которой ползли. Вот и окоп, и знакомая кочка, но вдруг грянуло:
"кто идет?" Сейчас потребуется пароль, у них его нет, часовой выстрелит и
пойдет потеха, хуже которой ничего невозможно выдумать. Беда неминучая,
ждать некогда: молодые люди бросились на часового и сбили его с ног, но тот,
падая, выстрелил; поднялась тревога, и ночные путешественники были пойманы,
суждены и лишь по особому милосердию только разжалованы в солдаты. Из числа
этих молодых людей один был Михаил Андреевич Бодростин. Сид грыз и точил
молодого барина в эти тяжелые минуты и вывел его из терпения так, что тот
его ударил. "Бей, - сказал Сид, - бей, если твоя рука поднялась на того, кто
твою жизнь спас. За это тебя самого Бог, как собаку, убьет". И злил он снова
барина, что тот впал в ожесточение и бил, и бил его так, пока их разняли. А
тут вдруг тревога, наступил н