пальцем и добавил: - И теперь не надейся, я верный
раб и верен пребуду и теперь тебе не спущу: говорил я тебе, что "переживу",
и пережил, и теперь предстанем пред Судию и посудимся.
И беззубый рот старика широко раскрылся и потухшие глаза его оживились.
- Да! - взвыл он, - да! Пережил я тебя и теперь скоро позову тебя на
суд.
Ворошилов с удивлением глядел на этого "верного раба" и тихо ему
заметил, что так не идет говорить о покойнике, да еще над его телом.
- А что мне его тело! - резко ответил старик, и с этим отбросил от себя
на подоконник книгу, оторвал от нее прилепленную свечонку и, выступив с нею
ближе к трупу, заговорил: - А известно ли кому, что это не его тело, а мое?
Да, да! Кто мне смеет сказать, что это его тело? Когда он двенадцати лет
тонул: кто его вытащил? Я! Кто его устыжал, когда он в Бога не верил? Я! Кто
ему говорил, что он собачьей смертью издохнет? Я! Кто его в войне из чужих
мертвых тел на спине унес? Я! Я, все я, верный раб Сидор Тимофеев, я его из
могилы унес, моим дыханьем отдышал! - закричал старик, начав колотить себя в
грудь, и вдруг подскочил к самому столу, на котором лежал обезображенный
мертвец, присел на корточки и зашамкал: - Я ради тебя имя крестное потерял,
а ты как Сидора Тимофеева злым псом называл; как ты по сусалам бил; как ты
его за дерзость на цепь сажал? За что, за правду! За то, что я верный раб, я
крепостной слуга, не наемщик скаредный, не за деньги тебе служил, а за
побои, потому что я правду говорил, и говорил я тебе, что я тебя переживу, и
я тебя пережил, пережил, и я на суд с тобой стану, и ты мне поклонишься и
скажешь: "прости меня, Сид", и я тебя тогда прощу, потому что я верный раб,
а не наемщик, а теперь ты лежи, когда тебя Бог убил, лежи и слушай.
И с этим оригинальный обличитель бросился к своей книге, перекрестился
и быстро забормотал: "Услыши, Господи, правду мою и не вниди в суд с рабом
Твоим".
Ворошилов с недоумением оглянулся вокруг и вздрогнул: сзади, за самыми
его плечами, стоял и, безобразно раскрыв широкий рот, улыбался молодой лакей
с масляным глупым лицом и беспечно веселым взглядом. Заметив, что Ворошилов
на него смотрит, лакей щелкнул во рту языком, облизнулся и, проведя рукой по
губам, молвил:
- Сид Тимофеич всех удивляет-с, - с этим он кивнул головой на чтеца и
опять застыл с своею глупою улыбкой.
Ворошилова вдруг ни с того ни с сего стало подирать по коже: пред ним
был мертвец и безумие; все это давало повод заглядывать в обыкновенно
сокрытую глубину человеческой натуры; ему показалось, что он в каком-то
страшном мире, и человеческое слово стоявшего за ним лакея необыкновенно его
обрадовало.
- Что вы сказали? - переспросил он, чтобы затеять разговор.
- Я докладывал насчет Сида Тимофеича, - повторил лакей
- Кто такой этот Сид? - прошептал Ворошилов, отведя в сторону лакея.
- Старый дворовый, дядькой их был, потом камердинером; только
впоследствии он, Сид Тимофеич, уже очень стар стал и оставлен ни при чем.
- Он сумасшедший, что ли? - прошептал Ворошилов.
- Кто его знает: он со всеми добродетельный старичок, а с барином
завсегда воинствовал, - отвечал вместо глупого лакея другой, старший этого
летами, вышедший сюда нетвердыми шагами и с сильным запахом водки. - У нас
все так полагают, что Сид Тимофеич на барина слово знал, потому всегда он
мог произвесть покойника в бол
раб и верен пребуду и теперь тебе не спущу: говорил я тебе, что "переживу",
и пережил, и теперь предстанем пред Судию и посудимся.
И беззубый рот старика широко раскрылся и потухшие глаза его оживились.
- Да! - взвыл он, - да! Пережил я тебя и теперь скоро позову тебя на
суд.
Ворошилов с удивлением глядел на этого "верного раба" и тихо ему
заметил, что так не идет говорить о покойнике, да еще над его телом.
- А что мне его тело! - резко ответил старик, и с этим отбросил от себя
на подоконник книгу, оторвал от нее прилепленную свечонку и, выступив с нею
ближе к трупу, заговорил: - А известно ли кому, что это не его тело, а мое?
Да, да! Кто мне смеет сказать, что это его тело? Когда он двенадцати лет
тонул: кто его вытащил? Я! Кто его устыжал, когда он в Бога не верил? Я! Кто
ему говорил, что он собачьей смертью издохнет? Я! Кто его в войне из чужих
мертвых тел на спине унес? Я! Я, все я, верный раб Сидор Тимофеев, я его из
могилы унес, моим дыханьем отдышал! - закричал старик, начав колотить себя в
грудь, и вдруг подскочил к самому столу, на котором лежал обезображенный
мертвец, присел на корточки и зашамкал: - Я ради тебя имя крестное потерял,
а ты как Сидора Тимофеева злым псом называл; как ты по сусалам бил; как ты
его за дерзость на цепь сажал? За что, за правду! За то, что я верный раб, я
крепостной слуга, не наемщик скаредный, не за деньги тебе служил, а за
побои, потому что я правду говорил, и говорил я тебе, что я тебя переживу, и
я тебя пережил, пережил, и я на суд с тобой стану, и ты мне поклонишься и
скажешь: "прости меня, Сид", и я тебя тогда прощу, потому что я верный раб,
а не наемщик, а теперь ты лежи, когда тебя Бог убил, лежи и слушай.
И с этим оригинальный обличитель бросился к своей книге, перекрестился
и быстро забормотал: "Услыши, Господи, правду мою и не вниди в суд с рабом
Твоим".
Ворошилов с недоумением оглянулся вокруг и вздрогнул: сзади, за самыми
его плечами, стоял и, безобразно раскрыв широкий рот, улыбался молодой лакей
с масляным глупым лицом и беспечно веселым взглядом. Заметив, что Ворошилов
на него смотрит, лакей щелкнул во рту языком, облизнулся и, проведя рукой по
губам, молвил:
- Сид Тимофеич всех удивляет-с, - с этим он кивнул головой на чтеца и
опять застыл с своею глупою улыбкой.
Ворошилова вдруг ни с того ни с сего стало подирать по коже: пред ним
был мертвец и безумие; все это давало повод заглядывать в обыкновенно
сокрытую глубину человеческой натуры; ему показалось, что он в каком-то
страшном мире, и человеческое слово стоявшего за ним лакея необыкновенно его
обрадовало.
- Что вы сказали? - переспросил он, чтобы затеять разговор.
- Я докладывал насчет Сида Тимофеича, - повторил лакей
- Кто такой этот Сид? - прошептал Ворошилов, отведя в сторону лакея.
- Старый дворовый, дядькой их был, потом камердинером; только
впоследствии он, Сид Тимофеич, уже очень стар стал и оставлен ни при чем.
- Он сумасшедший, что ли? - прошептал Ворошилов.
- Кто его знает: он со всеми добродетельный старичок, а с барином
завсегда воинствовал, - отвечал вместо глупого лакея другой, старший этого
летами, вышедший сюда нетвердыми шагами и с сильным запахом водки. - У нас
все так полагают, что Сид Тимофеич на барина слово знал, потому всегда он
мог произвесть покойника в бол