рав был в своих воззрениях.
Тем не менее, "небытие ль нас ждет" или "миг перерожденья", смерть - шаг
слишком серьезный, и мертвец, лежащий пред нашими глазами, всегда производит
впечатление тяжелого свойства. Но и в этом случае человек, видимо, платит
дань внешним условиям и относится к значению лежащего пред ним
"вещественного доказательства" его земной временности, под влиянием
обстановки и обстоятельств. Нагой труп, препарированный на столе
анатомического театра, или труп, ожидающий судебно-медицинского вскрытия в
сарае съезжего полицейского дома, и труп, положенный во гробе, покрытый
парчой, окажденный ладаном и освещенный мерцанием погребальных свеч, - это
все трупы, все останки существа, бывшего человеком, те же "кожные ризы",
покинутые на тлен и разрушение, но чувства, ощущаемые людьми при виде этих
совершенно однокачественных и однозначных предметов, и впечатления, ими
производимые, далеко не одинаковы. Труп безгласен, покойник многовнушителен.
Не только ученый анатом, проводящий всю жизнь в работе над трупами в
интересах науки, но даже огрубелый палач не сохраняет полного равнодушия при
виде трупа, положенного во гробе и обставленного всем, чем крепка
христианская могила. Впечатление это еще более усиливается, когда
снаряженный к погребению труп вчера еще был человек, нами близко знаемый,
вчера живой, нынче безгласный, с изменившимся, обезображенным ликом, каков
был теперь Бодростин.
Суета, сменившаяся мертвою тишиной, как только Михаила Андреевича
положили на стол в большой зале, теперь заменялась страхом, смешанным с
недоверием к совершившемуся факту. Люди ощущали тягость присутствия мертвеца
и в то же время не доверяли, что он умер. Он еще так недавно жил и
действовал, что в умах никак не укладывалась мысль, что его уже нет. Притом
же необыкновенная смерть его вела за собой и необычные порядки: мертвеца
положили на стол, покрыли его взятым из церкви покровом и словно позабыли о
нем. Не было заботы, чтоб окружить его тою обстановкой, на какую он имел
право по своему положению и богатству. Гости разбежались восвояси; вдова
заключилась в свои апартаменты; управитель Горданов, позабыв о своем
нездоровье, распоряжался окружить дом и усадьбу утроенным караулом и слал
гонца за гонцом в город, настаивая на скорейшей присылке войск, для
подавления крестьянского бунта; Ларису почти без чувств увезла к себе
Синтянина; слуги, смятенные, бродили, наступая друг другу на ноги, и
толкались, пока наконец устали и, не чуя под собою ног, начали зевать и
сели... А о покойнике все-таки опять никто не позаботился: местный церковный
причт было толкнулся, но сейчас же отчалил, и Бог не был еще благословен над
умершим. Впрочем, три церковные подсвечника без свечей, поставленные дьячком
в угле вала, показывали, что церковь помнит свое дело, но не смеет
приступить к нему без разрешения начальства и власти. Одно, на что посягнули
вокруг трупа, - было чтение псалтиря. К этому тоже никто никого не
приглашал, но за это без зова взялся старый дворовый, восьмидесятилетний
Сид, знавший покойного еще молодым человеком. Старый раб, услыхав о событии,
проник сюда с книгой, которая была старше его самого, и, прилепив к медной
пряжке черного переплета грошовую желтую свечку, стал у мраморного
подоконника и
Тем не менее, "небытие ль нас ждет" или "миг перерожденья", смерть - шаг
слишком серьезный, и мертвец, лежащий пред нашими глазами, всегда производит
впечатление тяжелого свойства. Но и в этом случае человек, видимо, платит
дань внешним условиям и относится к значению лежащего пред ним
"вещественного доказательства" его земной временности, под влиянием
обстановки и обстоятельств. Нагой труп, препарированный на столе
анатомического театра, или труп, ожидающий судебно-медицинского вскрытия в
сарае съезжего полицейского дома, и труп, положенный во гробе, покрытый
парчой, окажденный ладаном и освещенный мерцанием погребальных свеч, - это
все трупы, все останки существа, бывшего человеком, те же "кожные ризы",
покинутые на тлен и разрушение, но чувства, ощущаемые людьми при виде этих
совершенно однокачественных и однозначных предметов, и впечатления, ими
производимые, далеко не одинаковы. Труп безгласен, покойник многовнушителен.
Не только ученый анатом, проводящий всю жизнь в работе над трупами в
интересах науки, но даже огрубелый палач не сохраняет полного равнодушия при
виде трупа, положенного во гробе и обставленного всем, чем крепка
христианская могила. Впечатление это еще более усиливается, когда
снаряженный к погребению труп вчера еще был человек, нами близко знаемый,
вчера живой, нынче безгласный, с изменившимся, обезображенным ликом, каков
был теперь Бодростин.
Суета, сменившаяся мертвою тишиной, как только Михаила Андреевича
положили на стол в большой зале, теперь заменялась страхом, смешанным с
недоверием к совершившемуся факту. Люди ощущали тягость присутствия мертвеца
и в то же время не доверяли, что он умер. Он еще так недавно жил и
действовал, что в умах никак не укладывалась мысль, что его уже нет. Притом
же необыкновенная смерть его вела за собой и необычные порядки: мертвеца
положили на стол, покрыли его взятым из церкви покровом и словно позабыли о
нем. Не было заботы, чтоб окружить его тою обстановкой, на какую он имел
право по своему положению и богатству. Гости разбежались восвояси; вдова
заключилась в свои апартаменты; управитель Горданов, позабыв о своем
нездоровье, распоряжался окружить дом и усадьбу утроенным караулом и слал
гонца за гонцом в город, настаивая на скорейшей присылке войск, для
подавления крестьянского бунта; Ларису почти без чувств увезла к себе
Синтянина; слуги, смятенные, бродили, наступая друг другу на ноги, и
толкались, пока наконец устали и, не чуя под собою ног, начали зевать и
сели... А о покойнике все-таки опять никто не позаботился: местный церковный
причт было толкнулся, но сейчас же отчалил, и Бог не был еще благословен над
умершим. Впрочем, три церковные подсвечника без свечей, поставленные дьячком
в угле вала, показывали, что церковь помнит свое дело, но не смеет
приступить к нему без разрешения начальства и власти. Одно, на что посягнули
вокруг трупа, - было чтение псалтиря. К этому тоже никто никого не
приглашал, но за это без зова взялся старый дворовый, восьмидесятилетний
Сид, знавший покойного еще молодым человеком. Старый раб, услыхав о событии,
проник сюда с книгой, которая была старше его самого, и, прилепив к медной
пряжке черного переплета грошовую желтую свечку, стал у мраморного
подоконника и