того барина. Кортеж был необычайный!
Полуобнаженные женщины в длинных рубахах, с расстегнутыми воротниками и
лицами, размазанными мелом, кирпичом и сажей; густой желто-сизый дым
пылающих головней и красных угольев, светящих из чугунков и корчажек, с
которыми огромная толпа мужиков ворвалась в дом, и среди этого дыма коровий
череп на шесте, неизвестно для чего сюда попавший, и тощая вдова в саване и
с глазами без век; а на земле труп с распростертыми окоченевшими руками, и
тут же суетящиеся и не знающие, что делать, гости. Все это составляло
фантастическую картину немого и холодного ужаса. Здесь не было ни слез, ни
воплей, ни укоризн и вздохов, а один столбняк над трупом... И над каким
трупом! Над трупом человека, который час тому назад был здоров и теперь
лежал обезображенный, испачканный, окоченевший, с растопыренными, вперед
вытянутыми руками. Руки мертвеца окостенели обе в напряженном положении;
точно он на кого-то указывал, или к кому-то взывал о защите и отмщении, или
от кого-то отпихивался. К довершению картины труп имел правый глаз
остолбенелый, с открытыми веками, а левый - прищуренный, точно
подсматривающий и подкарауливающий; язык был прикушен, темя головы
совершенно плоско: оно раздроблено, и с него, из-под седых, сукровицей,
мозгом и грязью смоченных волос, на самые глаза надулся багровый кровяной
подтек. Ко всему этому, для полноты впечатления, надлежит еще прибавить
бедного Висленева, который, приседая, повисал на руках схвативших его
лакеев; так появился он на пороге и, водя вокруг безумными глазами,
беззвучно шептал: "обещанное ждется-с; да, обещанное ждется".
Первая пришла в себя Глафира: она сделала над собой усилие и со строгим
лицом не плаксивой, но глубокой скорби прошла чрез толпу, остановилась над
самым трупом мужа и, закрыв на минуту глаза рукой, бросилась на грудь
мертвеца и... в ту же минуту в замешательстве отскочила и попятилась, не
сводя взора с раскачавшихся рук мертвеца.
- Вы неосторожно его тронули, - проговорил ей на ухо малознакомый голос
человека, к которому она в испуге прислонилась. Она взглянула и увидала
золотые очки Ворошилова.
- Вы испугались? - продолжал он шепотом.
- Нимало, - отвечала она громко, и сейчас же, оборотясь к Горданову,
сказала повелительным тоном: - Займитесь, пожалуйста, всем... сделайте все,
что надо... мне не до того.
И с этим она повернулась и ушла во внутренние покои. Сцена оживилась:
столпившихся крестьян погнали вон; гости, кто как мог, отыскали своих
лошадей и уехали; труп Бодростина пока прикрыли скатертью, Горданов между
тем не дремал: в город уже было послано известие о крестьянском возмущении,
жертвой которого пал бесчеловечно убитый Бодростин. Чтобы подавить
возмущение, требовалось войско.
Глава двадцатая
Нежить мечется
К смерти, как и ко всему на свете, можно относиться различно: так
создан свет, что где хоть два есть человека, есть и два взгляда на предмет.
В те самые минуты, когда приговоренный Нероном к смерти эпикуреец Люций
шутит, разделяющий судьбу его стоик Сенека говорит: "В час смерти шутки
неприличны, смерть - шаг великий, и есть смысл в Платоновском ученьи, что
смерть есть миг перерожденья", но оба они умирают со своими взглядами на
смерть, и нет свидетельств, кто из них более п
Полуобнаженные женщины в длинных рубахах, с расстегнутыми воротниками и
лицами, размазанными мелом, кирпичом и сажей; густой желто-сизый дым
пылающих головней и красных угольев, светящих из чугунков и корчажек, с
которыми огромная толпа мужиков ворвалась в дом, и среди этого дыма коровий
череп на шесте, неизвестно для чего сюда попавший, и тощая вдова в саване и
с глазами без век; а на земле труп с распростертыми окоченевшими руками, и
тут же суетящиеся и не знающие, что делать, гости. Все это составляло
фантастическую картину немого и холодного ужаса. Здесь не было ни слез, ни
воплей, ни укоризн и вздохов, а один столбняк над трупом... И над каким
трупом! Над трупом человека, который час тому назад был здоров и теперь
лежал обезображенный, испачканный, окоченевший, с растопыренными, вперед
вытянутыми руками. Руки мертвеца окостенели обе в напряженном положении;
точно он на кого-то указывал, или к кому-то взывал о защите и отмщении, или
от кого-то отпихивался. К довершению картины труп имел правый глаз
остолбенелый, с открытыми веками, а левый - прищуренный, точно
подсматривающий и подкарауливающий; язык был прикушен, темя головы
совершенно плоско: оно раздроблено, и с него, из-под седых, сукровицей,
мозгом и грязью смоченных волос, на самые глаза надулся багровый кровяной
подтек. Ко всему этому, для полноты впечатления, надлежит еще прибавить
бедного Висленева, который, приседая, повисал на руках схвативших его
лакеев; так появился он на пороге и, водя вокруг безумными глазами,
беззвучно шептал: "обещанное ждется-с; да, обещанное ждется".
Первая пришла в себя Глафира: она сделала над собой усилие и со строгим
лицом не плаксивой, но глубокой скорби прошла чрез толпу, остановилась над
самым трупом мужа и, закрыв на минуту глаза рукой, бросилась на грудь
мертвеца и... в ту же минуту в замешательстве отскочила и попятилась, не
сводя взора с раскачавшихся рук мертвеца.
- Вы неосторожно его тронули, - проговорил ей на ухо малознакомый голос
человека, к которому она в испуге прислонилась. Она взглянула и увидала
золотые очки Ворошилова.
- Вы испугались? - продолжал он шепотом.
- Нимало, - отвечала она громко, и сейчас же, оборотясь к Горданову,
сказала повелительным тоном: - Займитесь, пожалуйста, всем... сделайте все,
что надо... мне не до того.
И с этим она повернулась и ушла во внутренние покои. Сцена оживилась:
столпившихся крестьян погнали вон; гости, кто как мог, отыскали своих
лошадей и уехали; труп Бодростина пока прикрыли скатертью, Горданов между
тем не дремал: в город уже было послано известие о крестьянском возмущении,
жертвой которого пал бесчеловечно убитый Бодростин. Чтобы подавить
возмущение, требовалось войско.
Глава двадцатая
Нежить мечется
К смерти, как и ко всему на свете, можно относиться различно: так
создан свет, что где хоть два есть человека, есть и два взгляда на предмет.
В те самые минуты, когда приговоренный Нероном к смерти эпикуреец Люций
шутит, разделяющий судьбу его стоик Сенека говорит: "В час смерти шутки
неприличны, смерть - шаг великий, и есть смысл в Платоновском ученьи, что
смерть есть миг перерожденья", но оба они умирают со своими взглядами на
смерть, и нет свидетельств, кто из них более п