омятся, что разрыв-трава одну кошку не разрывает, но что за то кошке дана
другая напасть: она если вареного гороху съест, сейчас оглохнет.
Оказывалось, впрочем, что и ей еще не хуже всех, потому что мышь, если в
церкви под царские врата шмыгнет, так за то летучей должна скинуться.
Беседа эта на всех, кто ее слушал, производила тихое, снотворное
впечатление, такое, что и строптивый мужик не возражал, а Ермолаич, зевая и
крестя рот, пропел: да, да, все всему глас подает, и слушает дуброва, как
вода говорит: "побежим, побежим", а бережки шепотят: "постоим, постоим", а
травка зовет: "пошатаемся". Но с этим рассказчик быстро встал и за ним
торопливо вскочили другие. Великое тайнодействие на поляне совершалось:
красная сосна, врезаясь в черную липу, пилила пилой, в воздухе сильно пахло
горячим деревом и смолой и прозрачная синеватая светящаяся нитка мигала на
одном месте в воздухе.
- Ну, ну, сынки-хватки, дочки-полизушки: наляжь! - крикнул, бросаясь к
добычникам, Ермолаич.
Еще секунда, и огонь добыт; сынки-хватки, дымяся потом, еще сильней
налегли; дочки-полизушки сунулись к дымящимся бревнам с пригоршнями сухих
стружек и с оттопыренными губами, готовыми раздуть затлевшуюся искру в
полымя, как вдруг натянутые безмерным усердием концы веревок лопнули; с этим
вместе обе стены трущих огонь крестьян, оторвавшись, разом упали:
расшатанное бревно взвизгнуло, размахнулось и многих больно зашибло.
Послышались тяжкие стоны, затем хохот, затем в разных местах адский
шум, восклик, зов на помощь и снова стон ужасный, отчаянный; и все снова
затихло, точно ничего не случилось, меж тем как произошло нечто
замечательное: Михаила Андреевича Бодростина не стало в числе живых, и
разрешить, кто положил его на месте, было не легче, чем разрешить спор о
Кавеле и Кавеле.
Глава девятнадцатая
Коровья смерть
Ряд экипажей, выехавших с бодростинскими гостями посмотреть на проказы
русских Титаний и Оберона, подвергшись неоднократным остановкам от бабьих
объездов, благополучно достиг Аленина Верха. Патрули напрасно останавливали
и старались удержать господ, - их не слушали, и рослые господские кони,
взмахнув хвостами, оставляли далеко позади себя заморенных крестьянских кляч
и их татуированных всадниц. Сторожевым бабам не оставалось ничего иного, как
только гнаться за господами, и они, нахлестывая своих клячонок, скакали,
отчаянно крича и вопия о помощи.
Первыми на место огничанья примчались троечные дрожки, на которых ехали
Бодростин, Горданов и Висленев. Михаил Андреевич чувствовал, что дело
становится неладно, и велел кучеру остановиться на углу поляны, за густою
купой деревьев. Здесь он хотел подождать отставших от него гостей, чтобы
сказать им, что затею смотреть огничанье надо оставить и повернуть скорее
другою дорогой назад. Но сзади по пятам гнались бабы: стук некованых копыт
их коней уже был слышен близехонько. Они настигали, и как настигнут, может
произойти невесть что. Где гости: впереди погони, или уже опережены и погоня
мчится только за Бодростиным? В этом, казалось, необходимо удостовериться.
Опасность еще не представлялась особенно большою, но про всякий случай
Бодростин, оставив дрожки на дороге, сам быстро спрыгнул и отошел с тростью
в руке под нависшие ветви ели. За ним последовал Горданов. Висленев же
оста
другая напасть: она если вареного гороху съест, сейчас оглохнет.
Оказывалось, впрочем, что и ей еще не хуже всех, потому что мышь, если в
церкви под царские врата шмыгнет, так за то летучей должна скинуться.
Беседа эта на всех, кто ее слушал, производила тихое, снотворное
впечатление, такое, что и строптивый мужик не возражал, а Ермолаич, зевая и
крестя рот, пропел: да, да, все всему глас подает, и слушает дуброва, как
вода говорит: "побежим, побежим", а бережки шепотят: "постоим, постоим", а
травка зовет: "пошатаемся". Но с этим рассказчик быстро встал и за ним
торопливо вскочили другие. Великое тайнодействие на поляне совершалось:
красная сосна, врезаясь в черную липу, пилила пилой, в воздухе сильно пахло
горячим деревом и смолой и прозрачная синеватая светящаяся нитка мигала на
одном месте в воздухе.
- Ну, ну, сынки-хватки, дочки-полизушки: наляжь! - крикнул, бросаясь к
добычникам, Ермолаич.
Еще секунда, и огонь добыт; сынки-хватки, дымяся потом, еще сильней
налегли; дочки-полизушки сунулись к дымящимся бревнам с пригоршнями сухих
стружек и с оттопыренными губами, готовыми раздуть затлевшуюся искру в
полымя, как вдруг натянутые безмерным усердием концы веревок лопнули; с этим
вместе обе стены трущих огонь крестьян, оторвавшись, разом упали:
расшатанное бревно взвизгнуло, размахнулось и многих больно зашибло.
Послышались тяжкие стоны, затем хохот, затем в разных местах адский
шум, восклик, зов на помощь и снова стон ужасный, отчаянный; и все снова
затихло, точно ничего не случилось, меж тем как произошло нечто
замечательное: Михаила Андреевича Бодростина не стало в числе живых, и
разрешить, кто положил его на месте, было не легче, чем разрешить спор о
Кавеле и Кавеле.
Глава девятнадцатая
Коровья смерть
Ряд экипажей, выехавших с бодростинскими гостями посмотреть на проказы
русских Титаний и Оберона, подвергшись неоднократным остановкам от бабьих
объездов, благополучно достиг Аленина Верха. Патрули напрасно останавливали
и старались удержать господ, - их не слушали, и рослые господские кони,
взмахнув хвостами, оставляли далеко позади себя заморенных крестьянских кляч
и их татуированных всадниц. Сторожевым бабам не оставалось ничего иного, как
только гнаться за господами, и они, нахлестывая своих клячонок, скакали,
отчаянно крича и вопия о помощи.
Первыми на место огничанья примчались троечные дрожки, на которых ехали
Бодростин, Горданов и Висленев. Михаил Андреевич чувствовал, что дело
становится неладно, и велел кучеру остановиться на углу поляны, за густою
купой деревьев. Здесь он хотел подождать отставших от него гостей, чтобы
сказать им, что затею смотреть огничанье надо оставить и повернуть скорее
другою дорогой назад. Но сзади по пятам гнались бабы: стук некованых копыт
их коней уже был слышен близехонько. Они настигали, и как настигнут, может
произойти невесть что. Где гости: впереди погони, или уже опережены и погоня
мчится только за Бодростиным? В этом, казалось, необходимо удостовериться.
Опасность еще не представлялась особенно большою, но про всякий случай
Бодростин, оставив дрожки на дороге, сам быстро спрыгнул и отошел с тростью
в руке под нависшие ветви ели. За ним последовал Горданов. Висленев же
оста