т. Да и славно же вам тут; ишь полегли в
снежку, как зайчики под сосенкой, и потягиваются, да дедушку Мартына
слушают.
Сухой Мартын затряс бородой и, покачав головой, с неудовольствием
отозвался, что мало его здесь слушают, что каждый тут про себя хочет большим
главарем быть.
- А-а, ну это худо, худо... так нельзя, государевы мужички, невозможно;
нельзя всем главарями быть. - И загадочный Ермолаич начал рассказывать,
что на Божием свете ровни нет: на что-де лес дерево, а и тот в себе разный
порядок держит. - Гляньте-ка, вон гляньте; видите небось: все капралы
поскидали кафтаны, а вон Божия сосеночка промежду всех другой закон бережет:
стоит вся в листве, как егарь в мундирчике, да командует: кому когда
просыпаться и из теплых ветров одежду брать. Надо, надо, людцы, главаря
слушаться.
- А что же его слушать, когда по его команде огня нет, - запротестовали
мужики.
- Будет еще, Божьи детки, будет. Сейчас нетути, а потом и будет;
видите, греет, курит, а станут дуть, огня нет. Поры значит нет, а придет
пора, будет.
- Говорят, что с того, что в барских хоромах старый огонь сидит?
- Ну, как знать, как знать, голуби, которы молоды. Ермолаич все
старался шутить в рифму и вообще вел речь, отзывавшуюся искусственною
выделанностию простонародного говора.
- Нет, это уж мы верно знаем, - отвечал Ермолаичу спорливый мужик.
- Да; нам баил сам пегий барин, что помещик, байт, огонь нарочно не
хочет гасить.
- Когда он это баил, пегий барин? - переспросил Ермолаич и, в десятый
раз с величайшим вниманием прослушав краткое изложение утренней беседы
Висленева с мужиками за гуменником, заговорил:
- Ну его, ну его, этого пегого барчука, что его слушать!
- А отчего и не послушать-то? Нет, он все за мужиков всегда рассуждает.
- Он дело байт: побить, говорит, их всех, да и на что того лучше?
- Ну дело! легка ли стать! Не слушайте его: ишь он как шелудовый
торопится, когда еще и баня не топится. Глядите-ка лучше вон, как мужички-то
приналегли, ажно древо визжит! Ух! верти, верти круче! Ух! вот сейчас
возлетит орел, во рту огонь, а по конец его хвоста и будет коровья смерть.
Народ налегал; вожжи ходили как струны и бревно летало стрелой; но
спорливый мужик у кочки и здесь ворчал под руку, что все это ничего не
значит, хоть и добыли огонь: не поможет дегтярный крест, когда животворящий
не помог.
Ермолаич и ему стал поддакивать.
- Ну да, - засластил он своим мягким голоском, - кто спорит,
животворный крест дехтярного завсегда старше, а знаешь присловье: "почитай
молитву, не порочь ворожбы".
Это встретило общее одобрение, и кто-то сейчас же завел, как где-то
вдалеке с коровьей смертью хотели одни попы крестом да молитвой справиться и
не позволяли колдовать: билися они колотилися, и ничего не вышло. И шел вот
по лесу мужик, так плохенький беднячок, и коров у него отроду ни одной не
было, а звали его Афанасий и был он травкой подпоясан, а в той-то траве была
трава змеино видище. Вот он идет раз, видит сидит в лесу при чащобе на
пенечке бурый медведь и говорит: "Мужик Афанасий травкой подпоясан, это я
сам и есть коровья смерть, только мне Божьих мужичков очень жаль стало;
ступай, скажи, пусть они мне выведут в лес одну белую корову, а черных и
пестрых весь день за рога держут, я так и быть съем
снежку, как зайчики под сосенкой, и потягиваются, да дедушку Мартына
слушают.
Сухой Мартын затряс бородой и, покачав головой, с неудовольствием
отозвался, что мало его здесь слушают, что каждый тут про себя хочет большим
главарем быть.
- А-а, ну это худо, худо... так нельзя, государевы мужички, невозможно;
нельзя всем главарями быть. - И загадочный Ермолаич начал рассказывать,
что на Божием свете ровни нет: на что-де лес дерево, а и тот в себе разный
порядок держит. - Гляньте-ка, вон гляньте; видите небось: все капралы
поскидали кафтаны, а вон Божия сосеночка промежду всех другой закон бережет:
стоит вся в листве, как егарь в мундирчике, да командует: кому когда
просыпаться и из теплых ветров одежду брать. Надо, надо, людцы, главаря
слушаться.
- А что же его слушать, когда по его команде огня нет, - запротестовали
мужики.
- Будет еще, Божьи детки, будет. Сейчас нетути, а потом и будет;
видите, греет, курит, а станут дуть, огня нет. Поры значит нет, а придет
пора, будет.
- Говорят, что с того, что в барских хоромах старый огонь сидит?
- Ну, как знать, как знать, голуби, которы молоды. Ермолаич все
старался шутить в рифму и вообще вел речь, отзывавшуюся искусственною
выделанностию простонародного говора.
- Нет, это уж мы верно знаем, - отвечал Ермолаичу спорливый мужик.
- Да; нам баил сам пегий барин, что помещик, байт, огонь нарочно не
хочет гасить.
- Когда он это баил, пегий барин? - переспросил Ермолаич и, в десятый
раз с величайшим вниманием прослушав краткое изложение утренней беседы
Висленева с мужиками за гуменником, заговорил:
- Ну его, ну его, этого пегого барчука, что его слушать!
- А отчего и не послушать-то? Нет, он все за мужиков всегда рассуждает.
- Он дело байт: побить, говорит, их всех, да и на что того лучше?
- Ну дело! легка ли стать! Не слушайте его: ишь он как шелудовый
торопится, когда еще и баня не топится. Глядите-ка лучше вон, как мужички-то
приналегли, ажно древо визжит! Ух! верти, верти круче! Ух! вот сейчас
возлетит орел, во рту огонь, а по конец его хвоста и будет коровья смерть.
Народ налегал; вожжи ходили как струны и бревно летало стрелой; но
спорливый мужик у кочки и здесь ворчал под руку, что все это ничего не
значит, хоть и добыли огонь: не поможет дегтярный крест, когда животворящий
не помог.
Ермолаич и ему стал поддакивать.
- Ну да, - засластил он своим мягким голоском, - кто спорит,
животворный крест дехтярного завсегда старше, а знаешь присловье: "почитай
молитву, не порочь ворожбы".
Это встретило общее одобрение, и кто-то сейчас же завел, как где-то
вдалеке с коровьей смертью хотели одни попы крестом да молитвой справиться и
не позволяли колдовать: билися они колотилися, и ничего не вышло. И шел вот
по лесу мужик, так плохенький беднячок, и коров у него отроду ни одной не
было, а звали его Афанасий и был он травкой подпоясан, а в той-то траве была
трава змеино видище. Вот он идет раз, видит сидит в лесу при чащобе на
пенечке бурый медведь и говорит: "Мужик Афанасий травкой подпоясан, это я
сам и есть коровья смерть, только мне Божьих мужичков очень жаль стало;
ступай, скажи, пусть они мне выведут в лес одну белую корову, а черных и
пестрых весь день за рога держут, я так и быть съем