белую корову, и от вас и
уйду". Сделали так по его, как он требовал, сейчас и мор перестал.
- Да уж медведь степенный зверь, он ни в жизнь не обманет.
- А степенен да глуп: если он в колоду лапу завязит, так не вытащит,
все когти рвет, а как вынуть, про то сноровки нет.
- Где же ему сноровки, медведю, взять, - вмешался другой мужик, - вон я
в городе слона приводили - видел: на что больше медведя, а тоже булку ему
дадут, так он ее в себя не жевамши, как купец в комод, положит.
- Медведь-думец, - поправил третий мужик, - он не глуп, у него дум в
голове страсть как много сидят, а только наружу ничего не выходит, а то бы
он всех научил.
Но спорщик на все это ответил сомненьем и даже не видал причины, для
коей бы коровья смерть медведем сидела. С этим согласились и другие.
- Да; ведь смерть нежить, у нее лица нет, на что же ей скидываться, -
поддержал козелковатый.
- Как же лица нет, когда она без глаз видит и в церкви так пишется?
- Да, у смерти лица нет, у нее облик, - вставил чужой мужик, - один
облик, вот все равно как у кикиморы. У той же ведь лица нет... так на
мордочке-то ничего не видать, даже никакой облики, вся в кастрику обвалена,
а все прядет и напрядет себе в зиму семьдесят семь одежек, а все без
застежек, потому уж ей застежек пришить нечем.
- А кащей, вон хоть с ноготь, обличье имеет, у нас дед один его видел,
так, говорит, личико махонькое-махонькое, как затертый пятиалтынник.
- Про это и попы не знают, какое у нежити обличие, - отозвался на эти
слова звонкоголосый мужичок и сейчас же сам заговорил, что у них в селе есть
образ пророка Сисания и при нем списаны двенадцать сестер лихорадок, все как
есть просто голыми бабами наружу выставлены, а рожи им все повыпечены,
потому что как кто ставит пророку свечу, сейчас самым огнем бабу в морду
ткнет, чтоб ее лица не значилось.
- Да и архангел их, этих двенадцать сестер, тоже огненными прутьями
страсть как порет, чтоб они народ не трясли, - пояснил другой мужик из того
же села и добавил, как он раз замерзал в пургу и самого архангела видел.
- Замерзал, - говорит, - я, замерзал и все Егорью молился и стал вдруг
видеть, что в полугорье недалече сам Егорий середь белого снегу на белом
коне стоит, позади его яснит широк бел шатер, а он сам на ледяное копье
опирается, а вокруг его волки, которые на него бросились, все ледянками
стали.
- А я один раз холеру видел, - произнес еще один голос, и вмешавшийся в
разговор крестьянин рассказал, как пред тем года четыре назад у них холере
быть, и он раз пошел весной на двор, вилой навоз ковырять, а на навозе,
откуда ни возьмись, петух, сам поет, а перья на нем все болтаются: это и
была холера, которая в ту пору, значит, еще только прилетела да села.
Разговор стал сбиваться и путаться: кто-то заговорил, что на Волхове на
реке всякую ночь гроб плывет, а мертвец ревет, вокруг свечи горят и ладан
пышет, а покойник в вечный колокол бьет и на Ивана-царя грозится. Не умолк
этот рассказчик, как другой стал сказывать, куда кони пропадают, сваливая
все то на вину живущей где-то на турецкой земле белой кобылицы с золотою
гривой, которую если только конь заслышит, как она по ночам ржет, то уж
непременно уйдет к ней, хоть его за семью замками на цепях держи. За этим
пошла речь о замках, о разрыв-траве и как ее узнать, когда сено косят и косы
л
уйду". Сделали так по его, как он требовал, сейчас и мор перестал.
- Да уж медведь степенный зверь, он ни в жизнь не обманет.
- А степенен да глуп: если он в колоду лапу завязит, так не вытащит,
все когти рвет, а как вынуть, про то сноровки нет.
- Где же ему сноровки, медведю, взять, - вмешался другой мужик, - вон я
в городе слона приводили - видел: на что больше медведя, а тоже булку ему
дадут, так он ее в себя не жевамши, как купец в комод, положит.
- Медведь-думец, - поправил третий мужик, - он не глуп, у него дум в
голове страсть как много сидят, а только наружу ничего не выходит, а то бы
он всех научил.
Но спорщик на все это ответил сомненьем и даже не видал причины, для
коей бы коровья смерть медведем сидела. С этим согласились и другие.
- Да; ведь смерть нежить, у нее лица нет, на что же ей скидываться, -
поддержал козелковатый.
- Как же лица нет, когда она без глаз видит и в церкви так пишется?
- Да, у смерти лица нет, у нее облик, - вставил чужой мужик, - один
облик, вот все равно как у кикиморы. У той же ведь лица нет... так на
мордочке-то ничего не видать, даже никакой облики, вся в кастрику обвалена,
а все прядет и напрядет себе в зиму семьдесят семь одежек, а все без
застежек, потому уж ей застежек пришить нечем.
- А кащей, вон хоть с ноготь, обличье имеет, у нас дед один его видел,
так, говорит, личико махонькое-махонькое, как затертый пятиалтынник.
- Про это и попы не знают, какое у нежити обличие, - отозвался на эти
слова звонкоголосый мужичок и сейчас же сам заговорил, что у них в селе есть
образ пророка Сисания и при нем списаны двенадцать сестер лихорадок, все как
есть просто голыми бабами наружу выставлены, а рожи им все повыпечены,
потому что как кто ставит пророку свечу, сейчас самым огнем бабу в морду
ткнет, чтоб ее лица не значилось.
- Да и архангел их, этих двенадцать сестер, тоже огненными прутьями
страсть как порет, чтоб они народ не трясли, - пояснил другой мужик из того
же села и добавил, как он раз замерзал в пургу и самого архангела видел.
- Замерзал, - говорит, - я, замерзал и все Егорью молился и стал вдруг
видеть, что в полугорье недалече сам Егорий середь белого снегу на белом
коне стоит, позади его яснит широк бел шатер, а он сам на ледяное копье
опирается, а вокруг его волки, которые на него бросились, все ледянками
стали.
- А я один раз холеру видел, - произнес еще один голос, и вмешавшийся в
разговор крестьянин рассказал, как пред тем года четыре назад у них холере
быть, и он раз пошел весной на двор, вилой навоз ковырять, а на навозе,
откуда ни возьмись, петух, сам поет, а перья на нем все болтаются: это и
была холера, которая в ту пору, значит, еще только прилетела да села.
Разговор стал сбиваться и путаться: кто-то заговорил, что на Волхове на
реке всякую ночь гроб плывет, а мертвец ревет, вокруг свечи горят и ладан
пышет, а покойник в вечный колокол бьет и на Ивана-царя грозится. Не умолк
этот рассказчик, как другой стал сказывать, куда кони пропадают, сваливая
все то на вину живущей где-то на турецкой земле белой кобылицы с золотою
гривой, которую если только конь заслышит, как она по ночам ржет, то уж
непременно уйдет к ней, хоть его за семью замками на цепях держи. За этим
пошла речь о замках, о разрыв-траве и как ее узнать, когда сено косят и косы
л