обенно за твою
заботу обо мне. Тетя Катерина Астафьевна права: во мне бушует Саул при
приближении кротости Давида.
- Ты просто больна; тебя надо лечить.
- Нет, я не больна, а твои превосходства взяли у меня душу моего мужа.
- О, если тебя только это смущает, то...
- Нет, молчи, - перебила ее Лара, - ты знаешь ли, что я сделала? Я
двумужница! Я венчалась с Гордановым!
Синтянина стояла как ошеломленная.
- Да, да, - повторила Лара, - с тобой говорит двумужница, о которой ему
стоит сказать слово, чтобы свести на каторгу, и он скажет это слово, если я
окажу ему малейшее неповиновение.
- Ты шутишь, Лара?
- О, да, да; это шутка: они надо мною шутят, они бесчеловечно шутят, но
мне это уже надоело, и я не шучу.
При этих словах она вскочила с места и, скрежеща зубами, вскричала:
- Он хочет убить Бодростина и, женясь тайно на мне, жениться на
Глафире, но этого не будет, не будет! Я им отомщу, отомщу...
Она зашаталась на ногах и, произнеся: "я их всех погублю!" - упала на
прежнее место.
- Оставь их, оставь этот дом...
- Нет, никогда! - простонала Лара. - И теперь это поздно: я их предала,
а они уже все совершили.
- Бежим, Бога ради бежим!
- Бежать!.. Стой!.. Что это такое?
По лестнице слышались чьи-то шаги, кто-то спешил, падал, вскакивал и
бежал снова, и наконец с шумом растворилась дверь, и кто-то ворвавшись,
закричал:
- Лариса! Лара! Alexandrine! Где вы? - откликнитесь Бога ради!
Это был голос Бодростиной.
Лариса и Синтянина остались как окаменевшие: на них напал ужас, а
вбежавшая Глафира металась впотьмах, наконец нащупала их платья и, схватясь
за них дрожащими руками, трепеща, глядела в непроглядную темень, откуда
опять было слышались шум, шаги и паденья.
- Закройте меня! - простонала Глафира.
На Синтянину напал ужас. Ближе и ближе несся шум, и в шуме в этом было
что-то страшное и зловещее. Меж тем кто-то прежде ворвавшийся путался в
переходах, тяжко дышал, бился о двери и, спотыкаясь, шептал:
- Где ты! где же ты наконец... я наконец сделал все, что ты хотела...
ты свободна... вдова... наконец я тебя заслужил.
Холодные мурашки, бегавшие по телу генеральши, скинулись горячим
песком; ее горло схватила судорога, и она сама была готова упасть вместе с
Ларисой и Бодростиной. Ум ее был точно парализован, а слух поражен всеобщим
и громким хлопаньем дверей, такою беготней, таким содомом, от которого
трясся весь дом. И весь этот поток лавиной стремился все ближе и ближе, и
вот еще хлоп, свист и шорох, в узких пазах двери сверкнули огненные линии...
и из уст Лары вырвался раздирающий вопль.
Пред ними на полу вертелся Жозеф Висленев, с окровавленными руками и
лицом, на котором была размазанная и смешанная с потом кровь.
- Убийца! - вскрикнула страшным голосом Лара.
Глава восемнадцатая
Соломенный дух
Когда господа выехали смотреть огничанье, на дворе уже стояла свежая и
морозная ночь. Ртуть в термометрах на окнах бодростинского дома быстро
опускалась, и из-за углов надворных строений порывало сухою студеною пылью.
Можно было предвидеть, что погода разыграется; но в лесу, где крестьяне
надрывались над добыванием огня, было тихо. Редкие звезды чуть мерцали и
замирали; ни одна снежинка не искрилась и было очень темно. Стороннему
человеку теперь нелегко попа
заботу обо мне. Тетя Катерина Астафьевна права: во мне бушует Саул при
приближении кротости Давида.
- Ты просто больна; тебя надо лечить.
- Нет, я не больна, а твои превосходства взяли у меня душу моего мужа.
- О, если тебя только это смущает, то...
- Нет, молчи, - перебила ее Лара, - ты знаешь ли, что я сделала? Я
двумужница! Я венчалась с Гордановым!
Синтянина стояла как ошеломленная.
- Да, да, - повторила Лара, - с тобой говорит двумужница, о которой ему
стоит сказать слово, чтобы свести на каторгу, и он скажет это слово, если я
окажу ему малейшее неповиновение.
- Ты шутишь, Лара?
- О, да, да; это шутка: они надо мною шутят, они бесчеловечно шутят, но
мне это уже надоело, и я не шучу.
При этих словах она вскочила с места и, скрежеща зубами, вскричала:
- Он хочет убить Бодростина и, женясь тайно на мне, жениться на
Глафире, но этого не будет, не будет! Я им отомщу, отомщу...
Она зашаталась на ногах и, произнеся: "я их всех погублю!" - упала на
прежнее место.
- Оставь их, оставь этот дом...
- Нет, никогда! - простонала Лара. - И теперь это поздно: я их предала,
а они уже все совершили.
- Бежим, Бога ради бежим!
- Бежать!.. Стой!.. Что это такое?
По лестнице слышались чьи-то шаги, кто-то спешил, падал, вскакивал и
бежал снова, и наконец с шумом растворилась дверь, и кто-то ворвавшись,
закричал:
- Лариса! Лара! Alexandrine! Где вы? - откликнитесь Бога ради!
Это был голос Бодростиной.
Лариса и Синтянина остались как окаменевшие: на них напал ужас, а
вбежавшая Глафира металась впотьмах, наконец нащупала их платья и, схватясь
за них дрожащими руками, трепеща, глядела в непроглядную темень, откуда
опять было слышались шум, шаги и паденья.
- Закройте меня! - простонала Глафира.
На Синтянину напал ужас. Ближе и ближе несся шум, и в шуме в этом было
что-то страшное и зловещее. Меж тем кто-то прежде ворвавшийся путался в
переходах, тяжко дышал, бился о двери и, спотыкаясь, шептал:
- Где ты! где же ты наконец... я наконец сделал все, что ты хотела...
ты свободна... вдова... наконец я тебя заслужил.
Холодные мурашки, бегавшие по телу генеральши, скинулись горячим
песком; ее горло схватила судорога, и она сама была готова упасть вместе с
Ларисой и Бодростиной. Ум ее был точно парализован, а слух поражен всеобщим
и громким хлопаньем дверей, такою беготней, таким содомом, от которого
трясся весь дом. И весь этот поток лавиной стремился все ближе и ближе, и
вот еще хлоп, свист и шорох, в узких пазах двери сверкнули огненные линии...
и из уст Лары вырвался раздирающий вопль.
Пред ними на полу вертелся Жозеф Висленев, с окровавленными руками и
лицом, на котором была размазанная и смешанная с потом кровь.
- Убийца! - вскрикнула страшным голосом Лара.
Глава восемнадцатая
Соломенный дух
Когда господа выехали смотреть огничанье, на дворе уже стояла свежая и
морозная ночь. Ртуть в термометрах на окнах бодростинского дома быстро
опускалась, и из-за углов надворных строений порывало сухою студеною пылью.
Можно было предвидеть, что погода разыграется; но в лесу, где крестьяне
надрывались над добыванием огня, было тихо. Редкие звезды чуть мерцали и
замирали; ни одна снежинка не искрилась и было очень темно. Стороннему
человеку теперь нелегко попа