и подпрыгивая,
плелися подростки обоего пола. Из последних у каждого были в руках у кого
черенок, у кого старая черная корчажка, - у двух или у трех из наиболее
зажиточных дворов висели на кушаках фонари с сальными огарками, а кроме
того, они волокли в охапках лучину и сухой хворост.
Короткий осенний день рано сумеречил, и только что чуть начало сереть,
на пороге Старостиной избы показался седой главарь всей колдовской справы,
Сухой Мартын, а с ним его два положайника; прохожий Ермолаич с балалайкой и
с дудкой, и Памфилка-дурак с своею свайкой. Кузнеца Ковзы и десятского
Дербака уже не было: они ранее ушли в Аленин Верх с топорами и веревками
излаживать последние приготовления к добыче живого огня. С ними ушло много и
других рукодельных людей, а остальные сплошною вереницей выходили теперь
вслед за главарем, который тихо шагал, неся пред собой на груди образ
Архангела и читая ему шепотом молитву неканонического сложения, да
безнадежный плач понапрасну надрывавших себя грудных детей, покинутых без
присмотра в лубочных зыбках.
Все остальное как вымерло, и на пустую деревню с нагорья светили лишь
праздничные огни двухэтажных господских палат, и оттуда же сквозь открытые
форточки окон неслись с высоких хор звуки пиршественной музыки, исполнявшей
на эту пору известный хор из "Роберта":
"В закон, в закон себе поставим
Для радости, для радости лишь жить".
Теперь это еще более напоминало "Пир во время чумы" и придавало общей
картине зловещий характер, значение которого вполне можно было определить,
лишь заглянув под нахлобученные шапки мужиков, когда до их слуха ветер
доносил порой вздымающие сердце звуки мейерберовских хоров. Яркое,
праздничное освещение дома мутило их глаза и гнело разум досадой на невнятую
просьбу их, а настрадавшиеся сердца переполняло страхом, что ради этого
непотушенного огня "живой огонь" или совсем не сойдет на землю, или же если
и сойдет, то будет недействителен.
Тьмы тем злых пожеланий и проклятий летели сюда на эти звуки и на этот
огонь, из холодного Аленина Верха, где теперь одни впотьмах валяли из
привезенного воза соломы огромнейшую чучелу мары, меж тем как другие путали
и цепляли множество вожжей к концам большой сухостойной красной сосны,
спиленной и переложенной на козлах крест-накрест с сухостойною же черною
липой.
Барское пиршество и опасения занесенной Висленевым тревоги, что и здесь
того гляди барским рачением последует помеха, изменяли характер тихой
торжественности, какую имело дело во время сборов, и в души людей начало
красться раздражение, росшее быстро. Мужики работали, супясь, озираясь,
толкая друг дружку и ворча, как медведи.
Но вот наконец все налажено: высокая соломенная кукла мары поднята на
большой камень, на котором надлежит ее сжечь живым огнем, и стоит она почти
вровень с деревьями: по древяным ветвям навешана длинная пряжа; в кошелке
под разбитым громом дубом копошится белый петух-получник. Сухой Мартын
положил образ Архангела на белом ручнике на высокий пень спиленного дерева,
снял шляпу и, перекрестясь, начал молиться.
Мужики делали то же самое, и сердца их укрощались духом молитвы.
- Теперь все ли, робя?
- Все.
Сухой Мартын накрылся шляпой, за ним то же сделали другие.
- Бабы в своем ли уповоде?
- За м
плелися подростки обоего пола. Из последних у каждого были в руках у кого
черенок, у кого старая черная корчажка, - у двух или у трех из наиболее
зажиточных дворов висели на кушаках фонари с сальными огарками, а кроме
того, они волокли в охапках лучину и сухой хворост.
Короткий осенний день рано сумеречил, и только что чуть начало сереть,
на пороге Старостиной избы показался седой главарь всей колдовской справы,
Сухой Мартын, а с ним его два положайника; прохожий Ермолаич с балалайкой и
с дудкой, и Памфилка-дурак с своею свайкой. Кузнеца Ковзы и десятского
Дербака уже не было: они ранее ушли в Аленин Верх с топорами и веревками
излаживать последние приготовления к добыче живого огня. С ними ушло много и
других рукодельных людей, а остальные сплошною вереницей выходили теперь
вслед за главарем, который тихо шагал, неся пред собой на груди образ
Архангела и читая ему шепотом молитву неканонического сложения, да
безнадежный плач понапрасну надрывавших себя грудных детей, покинутых без
присмотра в лубочных зыбках.
Все остальное как вымерло, и на пустую деревню с нагорья светили лишь
праздничные огни двухэтажных господских палат, и оттуда же сквозь открытые
форточки окон неслись с высоких хор звуки пиршественной музыки, исполнявшей
на эту пору известный хор из "Роберта":
"В закон, в закон себе поставим
Для радости, для радости лишь жить".
Теперь это еще более напоминало "Пир во время чумы" и придавало общей
картине зловещий характер, значение которого вполне можно было определить,
лишь заглянув под нахлобученные шапки мужиков, когда до их слуха ветер
доносил порой вздымающие сердце звуки мейерберовских хоров. Яркое,
праздничное освещение дома мутило их глаза и гнело разум досадой на невнятую
просьбу их, а настрадавшиеся сердца переполняло страхом, что ради этого
непотушенного огня "живой огонь" или совсем не сойдет на землю, или же если
и сойдет, то будет недействителен.
Тьмы тем злых пожеланий и проклятий летели сюда на эти звуки и на этот
огонь, из холодного Аленина Верха, где теперь одни впотьмах валяли из
привезенного воза соломы огромнейшую чучелу мары, меж тем как другие путали
и цепляли множество вожжей к концам большой сухостойной красной сосны,
спиленной и переложенной на козлах крест-накрест с сухостойною же черною
липой.
Барское пиршество и опасения занесенной Висленевым тревоги, что и здесь
того гляди барским рачением последует помеха, изменяли характер тихой
торжественности, какую имело дело во время сборов, и в души людей начало
красться раздражение, росшее быстро. Мужики работали, супясь, озираясь,
толкая друг дружку и ворча, как медведи.
Но вот наконец все налажено: высокая соломенная кукла мары поднята на
большой камень, на котором надлежит ее сжечь живым огнем, и стоит она почти
вровень с деревьями: по древяным ветвям навешана длинная пряжа; в кошелке
под разбитым громом дубом копошится белый петух-получник. Сухой Мартын
положил образ Архангела на белом ручнике на высокий пень спиленного дерева,
снял шляпу и, перекрестясь, начал молиться.
Мужики делали то же самое, и сердца их укрощались духом молитвы.
- Теперь все ли, робя?
- Все.
Сухой Мартын накрылся шляпой, за ним то же сделали другие.
- Бабы в своем ли уповоде?
- За м