И с этим она не выдержала и неожиданно громко зарыдала.
- О, Боже мой, какое горе, - произнесла Синтянина и, поискав ногой
стула и не найдя его, опустилась пред Ларисой на колени, сжала ее руки и
поцеловала их.
- Ах, Саша, что ты делаешь! - отозвалась, Лариса и поспешно, сама
поцеловала ее руки.
- Лара, - сказала ей Синтянина, - позволь мне быть с тобою откровенною:
я много старше тебя; я знаю тебя с твоего детства, я люблю тебя и мне ясно,
что ты несчастлива.
- Очень, очень несчастлива.
- Поговорим же, подумаем об этом; совсем непоправимых положений нет.
- Мое непоправимо.
- Это ты все надумала в своем одиночестве, а я хочу напомнить тебе о
людях, способных христиански отнестись ко всякому несчастию... Лариса быстро
ее перебила.
- Ты хочешь мне говорить о моем муже? Я и так думала о нем весь вечер
под звуки этой музыки.
- И плакала?
- Да, плакала.
- О чем?
Лариса промолчала.
- Говори же: одолей себя, смирись, сознайся! И Синтянина снова сжала ее
руки.
- Что ж пользы будет в этом, - отвечала Ларива. - Неужели же ты хотела
бы, чтоб я разыграла в жизни один из авдеевских романов?
- Ах, Боже мой, да что тебе эти романы, - послушай своего сердца. Ведь
ты еще его любишь?
- Да.
- Я вижу, тебя мучит совесть.
- О, да! Страшно, страшно мучит, и мне мало всех моих мучений, чтоб
отстрадать мою вину, но я должна идти все далее и далее.
- Это вздор.
Лара покачала головой и, усмехнувшись, прошептала:
- Нет, не вздор.
- Ты должна положить конец своим унижениям.
- Я этого не могу, понимаешь - я не могу, я хочу и не могу.
- Я понимаю, что ты не можешь и не должна сделать тур, какой делали
героини тех романов, но если твой муж позовет тебя как добрый, любящий
человек, как христианин простит тебя и примет не как жену, а как несчастного
друга...
- Для меня бессильно все, даже и религия.
- Дай мне договорить: ты не права, христианская религия не кладет
никаких границ великодушию. Конечно, есть чувства... есть вещи... которыми
возмущается натура и... я понимаю твои затруднения! Но пойми же меня: разве
бы ты не рвалась к Подозерову, если б он был в несчастии, в горе, в болезни?
- О, всюду, всюду, но... ты не понимаешь, что говоришь: я не могу.. Я
не могу ничего этого сделать; я связана.
Синтянина возразила ей, что Подозеров ее законный муж, что его права
так велики и сильны пред законом, что их никто не смеет оспорить, и
заключила она:
- Если ты позволишь, я напишу твоему мужу, и ручаюсь тебе за него...
Ларису передернуло.
- Ты за него ручаешься!
- Да, я за него ручаюсь, что он будет счастлив, доставив тебе,
разбитой, покой и отдых от твоих несчастий, - тем более, что он умеет быть
самым нетребовательным другом, и ты еще можешь в тишине дожить век с ним.
Лариса сделала еще более резкое, нетерпеливое движение.
- Ты сердишься?
- Нет, - отвечала Лара, - нет, я не сержусь, но вот что, я не могу
сносить этого тона, каким ты, говоришь о моем бывшем муже. Мне все это
дорого стоит. Я уважаю тебя, ты хорошая, добрая, честная женщина; я нередко
сама хочу тебя видеть, но когда мы свидимся... в меня просто вселяется
дьявол, и... прости меня, сделай милость, я не хотела бы сказать тебе то,
что сейчас, должно быть, скажу: я ненавижу тебя за все и ос
- О, Боже мой, какое горе, - произнесла Синтянина и, поискав ногой
стула и не найдя его, опустилась пред Ларисой на колени, сжала ее руки и
поцеловала их.
- Ах, Саша, что ты делаешь! - отозвалась, Лариса и поспешно, сама
поцеловала ее руки.
- Лара, - сказала ей Синтянина, - позволь мне быть с тобою откровенною:
я много старше тебя; я знаю тебя с твоего детства, я люблю тебя и мне ясно,
что ты несчастлива.
- Очень, очень несчастлива.
- Поговорим же, подумаем об этом; совсем непоправимых положений нет.
- Мое непоправимо.
- Это ты все надумала в своем одиночестве, а я хочу напомнить тебе о
людях, способных христиански отнестись ко всякому несчастию... Лариса быстро
ее перебила.
- Ты хочешь мне говорить о моем муже? Я и так думала о нем весь вечер
под звуки этой музыки.
- И плакала?
- Да, плакала.
- О чем?
Лариса промолчала.
- Говори же: одолей себя, смирись, сознайся! И Синтянина снова сжала ее
руки.
- Что ж пользы будет в этом, - отвечала Ларива. - Неужели же ты хотела
бы, чтоб я разыграла в жизни один из авдеевских романов?
- Ах, Боже мой, да что тебе эти романы, - послушай своего сердца. Ведь
ты еще его любишь?
- Да.
- Я вижу, тебя мучит совесть.
- О, да! Страшно, страшно мучит, и мне мало всех моих мучений, чтоб
отстрадать мою вину, но я должна идти все далее и далее.
- Это вздор.
Лара покачала головой и, усмехнувшись, прошептала:
- Нет, не вздор.
- Ты должна положить конец своим унижениям.
- Я этого не могу, понимаешь - я не могу, я хочу и не могу.
- Я понимаю, что ты не можешь и не должна сделать тур, какой делали
героини тех романов, но если твой муж позовет тебя как добрый, любящий
человек, как христианин простит тебя и примет не как жену, а как несчастного
друга...
- Для меня бессильно все, даже и религия.
- Дай мне договорить: ты не права, христианская религия не кладет
никаких границ великодушию. Конечно, есть чувства... есть вещи... которыми
возмущается натура и... я понимаю твои затруднения! Но пойми же меня: разве
бы ты не рвалась к Подозерову, если б он был в несчастии, в горе, в болезни?
- О, всюду, всюду, но... ты не понимаешь, что говоришь: я не могу.. Я
не могу ничего этого сделать; я связана.
Синтянина возразила ей, что Подозеров ее законный муж, что его права
так велики и сильны пред законом, что их никто не смеет оспорить, и
заключила она:
- Если ты позволишь, я напишу твоему мужу, и ручаюсь тебе за него...
Ларису передернуло.
- Ты за него ручаешься!
- Да, я за него ручаюсь, что он будет счастлив, доставив тебе,
разбитой, покой и отдых от твоих несчастий, - тем более, что он умеет быть
самым нетребовательным другом, и ты еще можешь в тишине дожить век с ним.
Лариса сделала еще более резкое, нетерпеливое движение.
- Ты сердишься?
- Нет, - отвечала Лара, - нет, я не сержусь, но вот что, я не могу
сносить этого тона, каким ты, говоришь о моем бывшем муже. Мне все это
дорого стоит. Я уважаю тебя, ты хорошая, добрая, честная женщина; я нередко
сама хочу тебя видеть, но когда мы свидимся... в меня просто вселяется
дьявол, и... прости меня, сделай милость, я не хотела бы сказать тебе то,
что сейчас, должно быть, скажу: я ненавижу тебя за все и ос