о, меж тем как Роп-
шин поднял и подал ему бумагу.
- Спрячь и отдай ей, - ответил, не принимая бумаги, Михаил Андреевич,
сидевший с заправленною за галстух салфеткой, чтобы не было видно его вином
облитой рубашки.
- Что это за бумага? - полюбопытствовал после обеда у Ропшина Висленев.
- Отгадайте.
- Почему я могу отгадать?
- Спросите духов.
- Нет, я вас прошу сказать мне!
- А, если просите, это другое дело: это дарственная запись, которою
Михаил Андреевич дарит Глафире Васильевне все свое состояние.
Висленев разинул рот.
Меж тем Михаил Андреевич появился переодетый в чистое белье, но гневный
и страшно недовольный. Ему доложили, что мужики опять собираются и просят
велеть погасить огни. Глафира рассеяла его гнев: она предложила прогулку в
Аленин Верх, где мужики добывают из дерева живой огонь, а на это время в
парадных комнатах, окна которых видны из деревни, погасят огни.
- Тех же господ, кто не хочет идти смотреть на проказы нашей русской
Титании над Обероном, - добавила она, - я приглашаю ко мне на мою половину.
Но это было напрасно: все хотели видеть проказы русской Титании, и
вереница экипажей понесла гостей к Аленину Верху.
Огни в большинстве комнат сгасли, и в доме остались только сама
госпожа, прислуга да генеральша, ускользнувшая к Ларе.
Глава шестнадцатая
Живой огонь
Тайнодействие с огнем началось гораздо ранее, чем гости в господском
доме сели за праздничную трапезу. Убогий обед на селе у крестьян отошел на
ранях, и к полдню во всех избах был уже везде залит огонь, и люди начинали
снаряжаться на огничанье. При деле нужны были немалые распорядки, и потому
Сухой Мартын, видя, что Ковза-кузнец уже с ног сбился, а в Памфилке-дурачке
нет ему никакой помощи, взял себе еще двух положайников, десятского Дербака
да захожего ружейного слесаря, который называл себя без имени Ермолаичем, -
человека, всех удивлявшего своим досужеством. Он всего с неделю зашел
откуда-то сюда и всем понравился. Кому завязанное ремнем ружьишко поправил,
кому другою какою угодой угодил, а наипаче баб обласкал своим досужеством:
той замок в скрыне справил, той фольгой всю божницу расцветил, той старую
прялку так наладил, что она так и гремит его славу по всему селу.
Все эти четыре человека: Ковза-кузнец, дурак Памфил, Дербак десятский и
захожий слесарь Ермолаич, тотчас после обеда, разделясь попарно, обошли все
село и заглянули в каждую печь и залили сами во всяком доме всякую искорку;
повторили строго-настрого всем и каждому, чтобы, Боже упаси, никто не смел
ни серинки вздуть, ни огнивом в кремень ударить, а наипаче трубки не курить.
Затем настал час запирать избы и задворки и всего осторожнее крепко-накрепко
защитить коровьи закуты, положив у каждой из них пред дверью крестом
кочергу, помело и лопату. Это необходимая предосторожность, чтобы, когда
сойдет живой огонь и мертвая мара взметнется, так нельзя было ей в
какой-нибудь захлевушине спрятаться.
Наказов этих никому не надо было повторять: все они исполнялись в
точности, и еще на дворе было довольно светло, как все, что нужно было, в
точности выполнено: лопаты, кочерги были разложены, и крестьяне, и стар и
млад снаряжались в путь.
Многие мужики даже уже тронулись: нахлобучив шапки, они потянулись
кучками через зады к Аленину Верху, а за ними, толкаясь
шин поднял и подал ему бумагу.
- Спрячь и отдай ей, - ответил, не принимая бумаги, Михаил Андреевич,
сидевший с заправленною за галстух салфеткой, чтобы не было видно его вином
облитой рубашки.
- Что это за бумага? - полюбопытствовал после обеда у Ропшина Висленев.
- Отгадайте.
- Почему я могу отгадать?
- Спросите духов.
- Нет, я вас прошу сказать мне!
- А, если просите, это другое дело: это дарственная запись, которою
Михаил Андреевич дарит Глафире Васильевне все свое состояние.
Висленев разинул рот.
Меж тем Михаил Андреевич появился переодетый в чистое белье, но гневный
и страшно недовольный. Ему доложили, что мужики опять собираются и просят
велеть погасить огни. Глафира рассеяла его гнев: она предложила прогулку в
Аленин Верх, где мужики добывают из дерева живой огонь, а на это время в
парадных комнатах, окна которых видны из деревни, погасят огни.
- Тех же господ, кто не хочет идти смотреть на проказы нашей русской
Титании над Обероном, - добавила она, - я приглашаю ко мне на мою половину.
Но это было напрасно: все хотели видеть проказы русской Титании, и
вереница экипажей понесла гостей к Аленину Верху.
Огни в большинстве комнат сгасли, и в доме остались только сама
госпожа, прислуга да генеральша, ускользнувшая к Ларе.
Глава шестнадцатая
Живой огонь
Тайнодействие с огнем началось гораздо ранее, чем гости в господском
доме сели за праздничную трапезу. Убогий обед на селе у крестьян отошел на
ранях, и к полдню во всех избах был уже везде залит огонь, и люди начинали
снаряжаться на огничанье. При деле нужны были немалые распорядки, и потому
Сухой Мартын, видя, что Ковза-кузнец уже с ног сбился, а в Памфилке-дурачке
нет ему никакой помощи, взял себе еще двух положайников, десятского Дербака
да захожего ружейного слесаря, который называл себя без имени Ермолаичем, -
человека, всех удивлявшего своим досужеством. Он всего с неделю зашел
откуда-то сюда и всем понравился. Кому завязанное ремнем ружьишко поправил,
кому другою какою угодой угодил, а наипаче баб обласкал своим досужеством:
той замок в скрыне справил, той фольгой всю божницу расцветил, той старую
прялку так наладил, что она так и гремит его славу по всему селу.
Все эти четыре человека: Ковза-кузнец, дурак Памфил, Дербак десятский и
захожий слесарь Ермолаич, тотчас после обеда, разделясь попарно, обошли все
село и заглянули в каждую печь и залили сами во всяком доме всякую искорку;
повторили строго-настрого всем и каждому, чтобы, Боже упаси, никто не смел
ни серинки вздуть, ни огнивом в кремень ударить, а наипаче трубки не курить.
Затем настал час запирать избы и задворки и всего осторожнее крепко-накрепко
защитить коровьи закуты, положив у каждой из них пред дверью крестом
кочергу, помело и лопату. Это необходимая предосторожность, чтобы, когда
сойдет живой огонь и мертвая мара взметнется, так нельзя было ей в
какой-нибудь захлевушине спрятаться.
Наказов этих никому не надо было повторять: все они исполнялись в
точности, и еще на дворе было довольно светло, как все, что нужно было, в
точности выполнено: лопаты, кочерги были разложены, и крестьяне, и стар и
млад снаряжались в путь.
Многие мужики даже уже тронулись: нахлобучив шапки, они потянулись
кучками через зады к Аленину Верху, а за ними, толкаясь