прошипел он.
- Я и не хочу их знать, - ответила сухо генеральша.
- Нет, если бы вы узнали все, вы бы со мною так не говорили, потому что
я имею права...
В эту минуту отец Евангел постучался из Ларисиной комнаты. Синтянина
повернула ключ и, выпустив бледного и расстроенного Евангела, сама ушла к
больной на его место.
Лариса казалась значительно успокоившеюся: она пожала руку Синтяниной,
поблагодарила ее за хлопоты и еще раз прошептала:
- Не оставляй меня, Бога ради, пока я умру или в силах буду отсюда
уехать.
Генеральша успокоила, как умела, больную и весь день не выходила из ее
комнаты. Наступил вечер. Утомленная Александра Ивановна легла в постель и
уснула. Вдруг ее кто-то толкнул. Она пробудилась и, к удивлению, увидела
Ларису, которая стояла пред нею бледная, слабая, едва держась на ногах.
Вокруг царствовала глубочайшая тишина, посреди которой Синтянина,
казалось, слышала робкое и скорое биение сердца Лары. По комнате слабо
разливался свет ночной лампады, который едва позволял различать предметы.
Молодая женщина всматривалась в лицо Ларисы, прислушивалась и, ничего не
слыша, решительно не понимала, для чего та ее разбудила и заставляет ее
знаками молчать.
Но вот где-то вдали глухо прозвучали часы. По едва слышному, но
крепкому металлическому тону старой пружины, Синтянина сообразила, что это
пробили часы внизу, в той большой комнате, куда в приснопамятный вечер
провалился Водопьянов, и только что раздался последний удар, как послышался
какой-те глухой шум. Лара крепко сжала руку Синтяниной и, приложив палец к
своим губам, шепнула: "слушай!" Синтянина привстала, приблизила ухо к
открытому отверстию печного отдушника, на который указала Лариса, и,
напрягая слух, стала вслушиваться. Сначала ничего нельзя было разобрать,
кроме гула, отдававшегося от двух голосов, которые говорили между собвю в
круглой зале, но мало-помалу стали долетать членораздельные звуки и наконец
явственно раздалось слово "ошибка".
Это был голос Висленева.
- Ну, так теперь терпи, если ошибся, - отвечал ему Горданов.
- Нет, я уже два года кряду терпел и более мне надоело терпеть холить в
роли сумасшедшего.
- Надоело! Ты еще не пивши, говоришь уже, что кисло.
- Да, да, не пивши... именно, не пивши: мне надоело стоять по уста в
воде и не сметь напиться. Я одурел и отупел в этой вечной истоме и вижу, что
я служу только игрушкой, которую заводят то на спиритизм, то на
сумасшествие... Я, по ее милости, сумасшедший... Понимаешь: кровь, голова...
все это горит, сердце... у меня уже сделалось хроническое трепетание сердца,
пульс постоянно дрожит, как струна, и все вокруг мутится, все путается, и я
как сумасшедший; между тем, как она загадывает мне загадку за загадкой, как
сказочная царевна Ивану-дурачку.
- Но нельзя же, милый друг, чтобы такая женщина, как Глафира, была без
своих капризов. Ведь все они такие, красавицы-то.
- Ну, лжешь, моя сестра не такая.
- А почему ты знаешь?
- Я знаю, я вижу: ты из нее что хочешь делаешь, и я тебе помогал, а ты
мне не хочешь помочь.
- Какой черт вам может помочь, когда вы друг друга упрямее: она своею
верой прониклась, и любит человека, а не хочет его осчастливить без брака, а
ты не умеешь ничего устроить.
- Я устроил-с, устроил: я жизнью рисковал: если б это так не удалось,
и лош
- Я и не хочу их знать, - ответила сухо генеральша.
- Нет, если бы вы узнали все, вы бы со мною так не говорили, потому что
я имею права...
В эту минуту отец Евангел постучался из Ларисиной комнаты. Синтянина
повернула ключ и, выпустив бледного и расстроенного Евангела, сама ушла к
больной на его место.
Лариса казалась значительно успокоившеюся: она пожала руку Синтяниной,
поблагодарила ее за хлопоты и еще раз прошептала:
- Не оставляй меня, Бога ради, пока я умру или в силах буду отсюда
уехать.
Генеральша успокоила, как умела, больную и весь день не выходила из ее
комнаты. Наступил вечер. Утомленная Александра Ивановна легла в постель и
уснула. Вдруг ее кто-то толкнул. Она пробудилась и, к удивлению, увидела
Ларису, которая стояла пред нею бледная, слабая, едва держась на ногах.
Вокруг царствовала глубочайшая тишина, посреди которой Синтянина,
казалось, слышала робкое и скорое биение сердца Лары. По комнате слабо
разливался свет ночной лампады, который едва позволял различать предметы.
Молодая женщина всматривалась в лицо Ларисы, прислушивалась и, ничего не
слыша, решительно не понимала, для чего та ее разбудила и заставляет ее
знаками молчать.
Но вот где-то вдали глухо прозвучали часы. По едва слышному, но
крепкому металлическому тону старой пружины, Синтянина сообразила, что это
пробили часы внизу, в той большой комнате, куда в приснопамятный вечер
провалился Водопьянов, и только что раздался последний удар, как послышался
какой-те глухой шум. Лара крепко сжала руку Синтяниной и, приложив палец к
своим губам, шепнула: "слушай!" Синтянина привстала, приблизила ухо к
открытому отверстию печного отдушника, на который указала Лариса, и,
напрягая слух, стала вслушиваться. Сначала ничего нельзя было разобрать,
кроме гула, отдававшегося от двух голосов, которые говорили между собвю в
круглой зале, но мало-помалу стали долетать членораздельные звуки и наконец
явственно раздалось слово "ошибка".
Это был голос Висленева.
- Ну, так теперь терпи, если ошибся, - отвечал ему Горданов.
- Нет, я уже два года кряду терпел и более мне надоело терпеть холить в
роли сумасшедшего.
- Надоело! Ты еще не пивши, говоришь уже, что кисло.
- Да, да, не пивши... именно, не пивши: мне надоело стоять по уста в
воде и не сметь напиться. Я одурел и отупел в этой вечной истоме и вижу, что
я служу только игрушкой, которую заводят то на спиритизм, то на
сумасшествие... Я, по ее милости, сумасшедший... Понимаешь: кровь, голова...
все это горит, сердце... у меня уже сделалось хроническое трепетание сердца,
пульс постоянно дрожит, как струна, и все вокруг мутится, все путается, и я
как сумасшедший; между тем, как она загадывает мне загадку за загадкой, как
сказочная царевна Ивану-дурачку.
- Но нельзя же, милый друг, чтобы такая женщина, как Глафира, была без
своих капризов. Ведь все они такие, красавицы-то.
- Ну, лжешь, моя сестра не такая.
- А почему ты знаешь?
- Я знаю, я вижу: ты из нее что хочешь делаешь, и я тебе помогал, а ты
мне не хочешь помочь.
- Какой черт вам может помочь, когда вы друг друга упрямее: она своею
верой прониклась, и любит человека, а не хочет его осчастливить без брака, а
ты не умеешь ничего устроить.
- Я устроил-с, устроил: я жизнью рисковал: если б это так не удалось,
и лош