:
- К чему может вести такая любовь? Только к вечной гибели, к аду, где
нет ни раскаяния, ни исправления.
Александра Ивановна прервала поток красноречия Глафиры, заметив, что
она высказалась не против раскаяния, а против перевертничества и
отступничества и, так сказать, искания небесных благ земными путями; из чего
выходило, что Синтянина, вовсе не желая бросить камней в огород Бодростиной,
беспрестанно в него попадала. Левый глаз Глафиры потерял спокойствие и
забегал, как у кошки: она не выдержала и назвала правила Синтяниной
противными требованию общественной нравственности, на что та в свою очередь
сказала, что требование переходов и возвратов противно женской натуре и
невыполнимо в союзе такого свойства, как супружество. Короче, эти две дамы
посчитались до того, что Бодростина наконец сказала, что теория Синтяниной,
конечно, выгоднее и приятнее, ибо жить безнаказанно с кем хочешь вместо
того? чтобы жить с кем должно, это все, чего может пожелать современная
разнузданность.
Генеральше кровь слегка стукнула в виски, она удержала себя и ответила
только, что безнаказанно жить с кем должно для честной женщины невозможно,
потому что такая жизнь всегда более или менее сама в себе заключает казнь, и
свет, исполняющий в таких случаях роль палача, при всех своих лицемериях,
отчасти справедлив.
- И вы бы его спокойно несли, этот суд? - воскликнула Бодростина.
- Конечно, несла бы, если была бы его достойна.
- И несли бы безропотно!
- На кого же и за что могла бы роптать?
- И вы не пожелали бы сбросить с себя этой фальши?
- Сбросить? Но зачем же я могла бы пожелать сбросить то, чего мне
гораздо проще было не брать?
- А если б это было нужно для блага того... ну того, кого вы любите,
что ли?
Этот неловкий вопрос бросил некоторый свет на то, что сделано с бедной
Ларой. Александра Ивановна поспешила ответить, что она об этом не
думала, но что, вероятно, если б оказалось, что ее Бог наказал человеком,
который, принявши от нее любовь, еще готов принять и даже потребовать ее
отречения от любви к нему для его счастия, то она бы... пропала.
- Так пусть она... - начала было Бодростина и чуть не договорила:
"пусть она пропадет", но тотчас спохватилась и молвила: - пусть она
скрывается пока... пока это все уляжется...
- Это никогда не уляжется в сердце ее мужа, которое она разбила, как
девчонка бьет глиняную куклу.
- Время, - начала было Бодростина банальную фразу о все сглаживающем
времени, но Синтянина нетерпеливо перебила ее замечанием, что есть раны, для
которых нет исцеления ни во времени, ни в возврате к прежнему образу жизни.
Более ничего не могла обездоленная своею неудачей Александра Ивановна
выпытать о том, где находится Лариса. На прощанье она сделала последнюю
попытку: скрепя сердце, она, во имя Бога, просила Глафиру серьезно допросить
об этом Горданова; но та ответила, что она его уже наводила на этот
разговор, но что он уклоняется от ответа.
- Я вас прошу не "наводить" его, а просто спросить, чтобы он ответил
прямо, - добивалась генеральша.
Но Бодростина только изумилась:
- Разве это возможно?!.
- Ведь au fond {В сущности (фр.).} мы все-таки не имеем права говорить
об их отношениях, - заметила она, и когда Синтянина возразила ей на то, что
они не дети, чтобы не знать этого
- К чему может вести такая любовь? Только к вечной гибели, к аду, где
нет ни раскаяния, ни исправления.
Александра Ивановна прервала поток красноречия Глафиры, заметив, что
она высказалась не против раскаяния, а против перевертничества и
отступничества и, так сказать, искания небесных благ земными путями; из чего
выходило, что Синтянина, вовсе не желая бросить камней в огород Бодростиной,
беспрестанно в него попадала. Левый глаз Глафиры потерял спокойствие и
забегал, как у кошки: она не выдержала и назвала правила Синтяниной
противными требованию общественной нравственности, на что та в свою очередь
сказала, что требование переходов и возвратов противно женской натуре и
невыполнимо в союзе такого свойства, как супружество. Короче, эти две дамы
посчитались до того, что Бодростина наконец сказала, что теория Синтяниной,
конечно, выгоднее и приятнее, ибо жить безнаказанно с кем хочешь вместо
того? чтобы жить с кем должно, это все, чего может пожелать современная
разнузданность.
Генеральше кровь слегка стукнула в виски, она удержала себя и ответила
только, что безнаказанно жить с кем должно для честной женщины невозможно,
потому что такая жизнь всегда более или менее сама в себе заключает казнь, и
свет, исполняющий в таких случаях роль палача, при всех своих лицемериях,
отчасти справедлив.
- И вы бы его спокойно несли, этот суд? - воскликнула Бодростина.
- Конечно, несла бы, если была бы его достойна.
- И несли бы безропотно!
- На кого же и за что могла бы роптать?
- И вы не пожелали бы сбросить с себя этой фальши?
- Сбросить? Но зачем же я могла бы пожелать сбросить то, чего мне
гораздо проще было не брать?
- А если б это было нужно для блага того... ну того, кого вы любите,
что ли?
Этот неловкий вопрос бросил некоторый свет на то, что сделано с бедной
Ларой. Александра Ивановна поспешила ответить, что она об этом не
думала, но что, вероятно, если б оказалось, что ее Бог наказал человеком,
который, принявши от нее любовь, еще готов принять и даже потребовать ее
отречения от любви к нему для его счастия, то она бы... пропала.
- Так пусть она... - начала было Бодростина и чуть не договорила:
"пусть она пропадет", но тотчас спохватилась и молвила: - пусть она
скрывается пока... пока это все уляжется...
- Это никогда не уляжется в сердце ее мужа, которое она разбила, как
девчонка бьет глиняную куклу.
- Время, - начала было Бодростина банальную фразу о все сглаживающем
времени, но Синтянина нетерпеливо перебила ее замечанием, что есть раны, для
которых нет исцеления ни во времени, ни в возврате к прежнему образу жизни.
Более ничего не могла обездоленная своею неудачей Александра Ивановна
выпытать о том, где находится Лариса. На прощанье она сделала последнюю
попытку: скрепя сердце, она, во имя Бога, просила Глафиру серьезно допросить
об этом Горданова; но та ответила, что она его уже наводила на этот
разговор, но что он уклоняется от ответа.
- Я вас прошу не "наводить" его, а просто спросить, чтобы он ответил
прямо, - добивалась генеральша.
Но Бодростина только изумилась:
- Разве это возможно?!.
- Ведь au fond {В сущности (фр.).} мы все-таки не имеем права говорить
об их отношениях, - заметила она, и когда Синтянина возразила ей на то, что
они не дети, чтобы не знать этого